Глава 14 · Темный ковен

Утро понедельника выдалось серым и влажным, из тех, когда Москва никак не решит, лето ещё на дворе или уже осень. Я оставил автомобиль на привычном месте, поднял воротник и зашагал к управлению. Сегодня меня ждал не слишком радостный день: за время командировки накопилась целая гора бумаг, которую я всё никак не мог разгрести.

«Миша, — подал голос Захребетник. — Посмотри вон туда, через дорогу».

Я покосился в указанную сторону. Возле тумбы, обклеенной объявлениями о гастролях какой-то французской певички, стоял невысокий щуплый человечек в котелке, сдвинутом на затылок. Тот самый золотозубый подручный, что недавно возил меня ужинать к колдунам.

Он заметил мой взгляд, снял котелок и поклонился издалека. Водрузил шляпу обратно, сунул руки в карманы и остался стоять, будто дожидался извозчика. Что бы ему тут делать? Колдуну возле Коллегии так же уютно, как коту у собачьей будки. Следит, что ли, за мной?

«Не следит он, — отозвался Захребетник. — Следят иначе, а этот стоит столбом, на крыльцо управления таращится и даже не пытается скрываться. Караулит, может, кого-то?»

Мы с Захребетником мысленно пожали плечами. Устраивать расследование из-за появления подозрительного субъекта не было ни смысла, ни свободных ресурсов. Надо ему — пусть стоит, пока ничего не нарушает.

Не успел я подняться в кабинет, поздороваться со своим отделом и начать утреннюю планёрку, как к нам заглянула Софья Андреевна.

— Михаил Дмитриевич! К Ивану Карловичу, срочно.

— Что случилось?

— Идите, Михаил Дмитриевич. — Она еле заметно улыбнулась. — Сами всё увидите.

Разведя руками, я оставил отдел на Соболева и отправился в приёмную Корша. Там мельком глянул на себя в зеркало, пригладил ладонью волосы, постучал и вошёл.

Корш сидел за своим монументальным столом с видом Наполеона, диктующего противнику текст капитуляции. А перед ним на стульях для посетителей расположились Затворский и Кустодивов.

Кустодивов на меня даже не взглянул. Он смотрел в стол, сгорбившись и сложив руки на массивную трость. А Затворского я узнал не сразу. Тот же дорогой костюм, та же идеальная причёска, но весь аристократический лоск куда-то подевался. Передо мной сидел не могучий колдун, а испуганный лавочник. И камни на его перстнях будто выцвели и стали сероватые.

— Заходите, Михаил Дмитриевич. — Корш кивнул мне. — У нас с вами весьма неожиданные гости. Итак, господа, теперь можем переходить к делу.

Я сел, чувствуя на себе затравленный взгляд Затворского.

— Господа, — Корш нетерпеливо пробарабанил пальцами по столу. — Мы ждём.

Затворский прокашлялся.

— Круг вещих поручил мне и Аркадию Сергеевичу от его имени сообщить вам, — он вытащил платок и вытер сухой лоб, — что Круг принимает ваше предложение и просит государя в лице Коллегии взять нас под свою защиту.

Корш бросил на меня торжествующий взгляд, повернулся к колдунам и с едва заметной издёвкой спросил:

— И что же подвигло Круг на это решение? Ещё несколько дней назад Круг вещих полагал, что прекрасно проживёт без Коллегии. Я хочу знать, что случилось за это время.

Затворский набрал воздуха, явно собираясь задвинуть привычную речь. Про здравомыслие, про интересы обеих сторон, про тревожные тенденции. Корш поднял ладонь.

— Без словоблудия, Владислав Валерианович. Мне нужны истинные причины.

Затворский закрыл рот, изобразив на лице обиду. И тут заговорил Кустодивов.

— В дом моей дочери на Ордынке принесли корзину с яблоками.

Голос у него был сухой, шелестящий, как бумага. Взгляд он так и не поднял, продолжая смотреть на стол.

— К ручке корзины было приколото письмо: «От благодарных учеников», — продолжил Кустодивов, не поднимая взгляда. — Кухарка ничего дурного не заподозрила. Подумаешь, гостинец. Учеников у дочери много, носят и варенье, и мёд. Поставила корзину в кладовку, как обычно, да и забыла.

Он помолчал. В кабинете было слышно, как за окном простучала по мостовой пролётка.

— На яблоках была порча на смерть. Если бы я в тот вечер случайно не заехал к дочери в гости и не почувствовал странные эманации ещё из прихожей…

Сухие пальцы стиснули набалдашник трости так, что дерево скрипнуло.

— Моей внучке семь лет. И она очень любит яблоки. Приди я всего на полчаса позже… — Кустодивов закашлялся. Сейчас он не был похож на чопорного главу Круга вещих, а был просто старым, смертельно испуганным человеком. — Пусть сгорят в аду негодяи. Я готов отдать вам весь Круг, до последней знахарки и шептуна. Только доберитесь до них.

Корш молча кивнул и перевёл взгляд на второго колдуна.

— У меня… — Затворский помедлил, подбирая слова. Куда только подевалась его гладкая, обкатанная речь. — На меня покушались.

Позавчера вечером конюх позвал его в конюшню: любимая лошадь колдуна захромала. Стоило Затворскому войти, как ворота снаружи подпёрли бревном и подожгли конюшню. Он кинулся выбивать стену магией и не смог: стены оказались зачарованы, и конюшня превратилась в ловушку. Погибли лошади, погиб конюх, то ли сообщник, то ли такая же жертва. А сам Затворский только чудом сумел выбраться, когда прогорела крыша.

Пока он это рассказывал, я заметил, как у колдуна дёргается левый глаз. Теперь понятно, где он разрядил свои артефактные кольца. Да уж, быстро он сдулся. А как пыжился, когда первый раз со мной встречался.

— Понятно. — Корш покачал головой. — Что же, господа, условия вы знаете. Реестр, кодекс, инспекции. Остался единственный вопрос: сумеете ли вы обеспечить соблюдение правил всем Кругом? Мне не нужны бумаги, которые никто не собирается исполнять.

— Сумеем, — буркнул Кустодивов.

— Большинство членов Круга напуганы последними событиями, — поспешил пояснить Затворский. — Угрозы и случившиеся смерти доходчивее любых уговоров. С ними проблем не будет, поверьте. А те, кто не согласится… — Он на мгновение запнулся. — Тех мы сами вам укажем.

Корш нажал кнопку звонка, и через минуту в кабинет вошла Софья Андреевна с толстой папкой. Договор лёг на стол. Три листа гербовой бумаги, исписанные убористым канцелярским почерком, и под текстом широкое поле для подписей, окаймлённое тонкой вязью Глаголов.

Затворский читал внимательно, шевеля губами и время от времени прикрывая глаза, будто у него болела голова. Кустодивов не читал вовсе. Когда Софья Андреевна подала ему перо, он взял его, обмакнул и с полминуты держал над строкой. Я смотрел на сухую руку в старческих пятнах и думал: вот сейчас дрогнет и передумает.

Не дрогнула. Подпись у главы Круга вещих вышла твёрдая и прямая. Затворский подписал следом, быстро и не глядя, будто счёт в ресторации, когда стыдно за сумму.

— Теперь кровь, господа, — буднично сказала Софья Андреевна и подала на бархатной подушечке серебряную иглу.

Кустодивов уколол палец без колебаний. Тёмная капля упала на бумагу, но не расплылась кляксой, а втянулась в подпись, будто бумага её выпила. Буквы налились багровым, по листу пробежала волна, и вязь Глаголов по краю поля вспыхнула алым. Затворский проделал то же самое, но скривился во время укола.

«Это правильно, — одобрил Захребетник. — Колдунов только договор на крови удержит».

Корш поставил свою подпись под обеими. Софья Андреевна вылила на бумагу расплавленный сургуч и приложила печать.

Прежде чем уйти, Затворский вытащил из внутреннего кармана конверт и положил на стол.

— Здесь имена тех, кто точно повязан с той стороной. Ходят слухи, что они называют себя «Тёмный ковен».

Захребетник у меня в голове хрюкнул от смеха.

«Скажите, пожалуйста! Тёмный ковен. Я смотрю, с фантазией у колдунов очень плохо».

Колдуны откланялись. Кустодивов у двери на секунду задержался, обернулся и посмотрел на меня. Ничего не говоря, кивнул мне и вышел.

Когда дверь за колдунами закрылась, Корш вздохнул и потёр переносицу.

— Совсем кисейный колдун пошёл, — сказал он с осуждением. — Лет пятьдесят назад они бы за такое уже друг друга поубивали и полстолицы разнесли. А эти, только прижало, сразу в Коллегию побежали, под государево крылышко. Измельчали тёмные кудесники. Впрочем, всё это к лучшему.

Он побарабанил пальцами по свежему договору.

— Пожалуй, надо заводить новый отдел для регистрации колдунов. — Корш взял со стола конверт и протянул мне. — Бери всех своих и ищи, кто эту бучу заварил. Этот ковен надо вырвать с корнем, пока он не пророс на всю столицу.

* * *

В списке Затворского было тридцать фамилий с указанием места жительства и с краткой характеристикой. Тех, кто был на виду, трёх травников и двух мастеров-амулетников, я отправил проверять близнецов и Соболева. Строго приказав действовать скрытно, не устраивать самодеятельность и не пытаться арестовывать или допрашивать. Просто узнать, на месте ли, посмотреть, нет ли следов чёрного колдовства. Также список я отнёс Колобкову и попросил пробить по его каналам в полиции.

Оставив Яшку в отделе отвечать на звонки, я с Василисой отправился в архив. Привалов при виде нас просиял: он любил наши задачи куда больше, чем загружать в машину рутинные бумаги.

— Тридцать человек, Александр Иванович, — я выложил перед ним копию списка. — Мне нужно всё, что можно по ним найти. Особо интересует, что у них общего.

— Общего? — Привалов потёр руки и любовно погладил пульт машины. — Это она любит. Пересечения, Михаил Дмитриевич, её конёк.

Как бы ни была умна машина Бэббиджа, но и нам пришлось повозиться. Отсеивать из сырых данных лишнее, готовить с Приваловым запросы и подносить ему стопки перфокарт.

Засиделись мы в архиве допоздна. Машина Бэббиджа гудела и пощёлкивала, Привалов колдовал над пультом не хуже иного чародея, а мы с Василисой раскладывали на длинном столе карточки с ответами, будто огромный пасьянс. К полуночи пасьянс начал сходиться, но у Василисы уже слипались глаза, и я скомандовал отбой. Отвёз Василису домой на автомобиле и поехал к себе. Ирина Харитоновна, святая женщина, оставила мне ужин под полотенцем. Так что уже через полчаса я, сытый и довольный, спал сном праведника.

К девяти утра в кабинете собрался весь отдел. Соболев с близнецами вернулись с обхода адресов, Василиса с результатами из архива, а Яшка Чернов притащил из буфета чайник и притих в углу, чуя общее настроение. Последним появился Колобков с тонкой папкой в руках.

— Начнём по порядку. Павел Артемьевич, что у вас?

— Нечем похвастаться, Михаил Дмитриевич. Обошли с Распашными адреса — и ни одного не застали.

— Соседи говорят: уехали, — подхватил Борис.

— По делам, — уточнил Леонид.

— Кто неделю назад, кто две.

— Отзываются о них, между прочим, неплохо. Тихие, мол, жильцы, платят исправно.

— Только этим летом у некоторых из них деньги завелись.

— И они стали нос задирать. Одна соседка так и сказала: «Ходит, будто он теперь князь, а не приказчик».

— А Михеев, тот, что в списке двенадцатым, — закончил Соболев, — уехал на дачу. Куда-то по рязанской дороге, по словам дворника.

Следующим взял слово Колобков.

— По твоему списку почти ничего нет. Но кое-что попалось. Двоих, Иванова и Пупыркина, с месяц назад задержали на Казанском вокзале. Они в пьяном виде буянили в буфете. Городовые доставили их в околоток, оштрафовали и отпустили. Ещё один, Савельев, у полиции под надзором состоит как увлекающийся энгелизмом.

— Чем, прости?

— Энгелизмом, — со вкусом повторил Колобков. — Учение такое модное: кружки, брошюрки, споры о всеобщем равенстве. Полиция таких господ на карандаш берёт. Так вот, филёры этого Савельева много раз видели на станции Чухлинка. Он туда почти каждые выходные к кому-то в гости на дачу ездит.

Я кивнул Василисе. Она выложила на стол стопку карточек из архива и поднялась, одёрнув мундир.

— Все фигуранты из списка хотя бы раз попадали в поле зрения нашего ведомства. Брали их на заметку как членов Круга вещих, либо они засвечивались в делах с магией и мелким жульничеством. Но последние полгода они из сводок исчезли.

— Затаились, — Соболев прищурился.

— Или занялись чем-то серьёзным, — я поморщился. — Продолжайте, Василиса Петровна.

— Однако машина Александра Ивановича нашла общее звено. Все тридцать человек связаны, хотя бы косвенно, с Никодимом Кругловым. Они с ним либо вместе учились, либо жили от него неподалёку, либо попадались на общих делах.

— Что за Круглов?

— Никодим Савельевич Круглов, тридцать один год, в списке значится под седьмым номером. — Василиса перевернула карточку. — Способности слабые, дважды проходил свидетелем по делам о жульничестве, оба раза выкрутился. А вот отец его, Савелий Круглов, купец. Владеет скотобойней в Карачарове.

— В Карачарове? — Колобков хмыкнул. — Погодите-ка, так это же рядом со станцией Чухлинка!

— Куда каждые выходные катается поднадзорный Савельев, — кивнул я.

— И где-то там же, по рязанской дороге, дача Михеева, — добавил Соболев.

Мы переглянулись. В кабинете стало тихо, даже Яшка перестал звенеть ложечкой в стакане.

«Скотобойня. — Захребетник мысленно поморщился. — Вот оно, Миша. Для тёмных ритуалов лучше места не придумаешь. Кровь рекой, смерть каждый день, эманации такие, что любое колдовство в них спрячется, как иголка в стоге сена. Хоть смертные проклятия отрабатывай, хоть жертвоприношения устраивай».

— Я на бойне работал, — неожиданно подал голос Яшка. — У купца Саврасова. Там крови и требухи столько, что у меня, волколака, нюх напрочь отшибало. Ежели там кто колдовал, я бы и не учуял.

— Что же, господа, велик шанс, что в Карачарове, на скотобойне, у «ковена» база, — подвёл я итог. — Там и Круглов, там и вся его пропавшая компания.

Я поднялся.

— Едем прямо сейчас. Будем брать.

Отдел сорвался с мест. Василиса сгребала карточки, близнецы кинулись за саквояжем с амулетами, Соболев пошёл получать со склада дополнительный малахириум, а Яшка умчался звонить в гараж, чтобы Овечкин выкатывал броневик.

Колобков вздохнул:

— Эх, а хорошо у тебя в отделе, Миша. Скотобойни, ковены, задержания. А у меня — ведьма в Сокольниках. Знаешь, что она делает? Молоко у торговок квасит. Третью неделю расследуем-с.

— Хочешь, махнёмся?

— Э, нет, — Колобков покачал головой. — Ты же знаешь, я стрелять не люблю. Лучше пойду в архив схожу, может, Привалов и мне по ведьме что-то найдёт.

И мы разошлись каждый по своему делу.