Глава 3 · Снежные барсы

Получив информацию от Корша, мы с Лебедевым и Распашными принялись приводить в порядок текущие дела, чтобы новые люди получили всю документацию в надлежащем виде.

Времени и сил это отнимало изрядно. Близнецы вздыхали, что ловить преступников было куда веселее, и считали дни до прибытия смены.

«А у нас с тобой ещё одно дело не закрыто, — объявил мне Захребетник, когда я, придя со службы и поужинав, растянулся на айване, собираясь погрузиться в сон».

«Какое?»

«Тени Регистана». Помнишь таких?'

«Их забудешь, не к ночи будь помянуты. — Я непроизвольно бросил взгляд во двор, по которому две недели назад бесшумно скользили „тени“. — Только мы же их перебили? Чего о них вспоминать?»

«Э, нет, Миша. Перебили вы с Распашными шестерых — тех, что нанял англичанин. А остальные живут и здравствуют. Сейчас они затаились — сидят тихо, заказов не берут. Но есть мнение: после вашего отъезда снова развернутся и крови Лебедеву попортят изрядно. Не говоря уж о том, что не в обычаях этих мерзавцев оставлять гибель товарищей неотмщённой».

Я зевнул.

«Ну, я пока ещё здесь. Пусть приходят, только желательно не ночью. Перед возвращением в Москву хотелось бы отоспаться».

«Смешно, ага. Ты меня не услышал, что ли? На тебя пасть разевать наёмники не посмеют. Вы с Распашными у них шестерых положили — раз, слава о тебе идёт по всему городу — два. Они ждут, пока вы уедете. И мстить за своих убитых придут к Лебедеву».

«Какая-то странная логика, — проворчал я. — Убивал я, а мстить придут к Лебедеву».

«Ничего странного, обыкновенная бандитская логика. Такие, как они, бьют не того, кто обидел, а того, кто слабее… Короче, идём. Очкарики твои уже заснули, не помешают».

Захребетник перехватил управление и встал.

«Мундир надевать не будем, — объявил он. — Мы нынче с частным визитом. Как говорят в вашей конторе, без протокола».

Принцесса, услышав шевеление, подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Ты со мной не идёшь, — сказал я. — Остаёшься дома за старшую! Присматривай за близнецами, чтобы не учудили чего.

Собака покосилась на спящих близнецов, вздохнула, в точности как их матушка, и снова положила голову на лапы.

По ночному Самарканду Захребетник шагал уверенно, срезая путь такими переулками, куда днём я побрезговал бы сунуться.

«Откуда ты знаешь, где их логово? — буркнул я. — Неужто эти мерзавцы тут со времён Тамерлана орудуют?»

«Да ну, брось, — фыркнул Захребетник. — Бандитские шайки долго не живут — как бы ни били себя в грудь. Жадность и тщеславие берут своё, место атамана пытаются занять другие. Старики, хоть и хитры, но не вечны, а молодые жаждут денег и славы. Начинается раскол, а раскол никогда ни к чему хорошему не приводил».

«Угу. То есть ты не по старой памяти так уверенно шагаешь?»

«Обижаешь, Миша. Я их в ту ночь, когда напали, отследил по кинжалам. Сталь у кинжалов особая, из одной и той же кузницы. Гнездо у бандитов — за Регистаном, в старом медресе, заброшенном ещё при бухарцах лет двести назад. Забавно, да? „Тени Регистана“ под боком у Регистана».

«Угу. Не усну теперь от смеха. И что ты собираешься делать?»

«Как — что? Уничтожить всех. Что ещё делать с бандитами?»

Я вздохнул.

«Тебе лишь бы уничтожать! Подожди, убить никогда не поздно».

* * *

Заброшенное медресе было почти разрушено. Крыша и дальний угол обвалились, изразцовую облицовку со стен отбили, оконные и дверные проёмы зияли провалами. От здания веяло разрухой и запустением, но Захребетника это нимало не смутило. Он спустился по выщербленным ступеням к неприметной двери, из-под которой сочился свет.

«Валяй, Миша, твой выход. Ты просил не убивать их сразу».

«Просил», — согласился я.

И одним магическим ударом снёс дверь с петель.

Подвал оказался просторным, со сводчатым потолком. Обстановку я оценил: на полах ковры, на стенах ковры, на коврах развешано оружие.

Помещение освещали масляные лампы. За большим дастарханом сидели человек десять в чёрном. Во главе — сухой старик с белой бородой.

Надо отдать «теням» должное: никто из них не заорал, пиалу с чаем не опрокинул и ложку не уронил. Десять пар глаз молча уставились на меня, а десять рук легли на рукояти кинжалов.

— Скуратов-бей, — проговорил старик так спокойно, будто здесь только меня и дожидались.

— Он самый, — подтвердил я, выходя в освещённый лампами круг. — Наношу ответный визит. Две недели назад вы ко мне явились незваными, теперь я пришёл к вам.

— С чем пожаловал?

Старик говорил всё так же спокойно и даже приветливо, но рук с кинжалов его люди не убирали.

— Разговор у меня короткий. Вы, полагаю, в курсе, что в городе нынче многое изменилось. Ходжаев в тюрьме и оттуда уже не выйдет. Купцы, что кормились нефритом, — там же. Ваш последний наниматель зарыт без надгробия, хотя как раз надгробий в Самарканде нынче в избытке. Каменотёсная мастерская отошла государевой казне.

— Нам это известно, Скуратов-бей. Мы привыкли держать глаза и уши открытыми. Есть у тебя другие новости? Те, о которых не болтает весь базар?

— Есть, — кивнул я. — Я пришёл сказать, что как прежде уже не будет. Держать этот город в страхе вам не позволят. Посему предлагаю прямо сейчас разойтись по-хорошему и обещаю, что преследовать вас не буду.

В подвале повисло молчание.

— О чём он говорит, атаман? — озадаченно спросил старика сидящий рядом с ним здоровенный детина. — Я не понимаю.

— Он предлагает нам бросить наше благородное ремесло и наняться в охрану караванов, — брезгливо проговорил старик.

Я пожал плечами.

— Ну почему же непременно в охрану? Такие люди, как вы, нужны, например, на военной службе. Там за ваше так называемое ремесло не на виселицу отправляют, а жалованье платят. Но предупреждаю сразу: уговаривать никого не стану. Предлагаю один раз. Тех, кому моё предложение не по нраву, я убью. Истреблять людей за деньги вам больше не позволю.

С полминуты в подвале стояла тишина. Потом старик от души рассмеялся.

— Ты смелый человек, Скуратов-бей, но глупый. «Тени Регистана» орудуют в этом городе без малого сотню лет! Деды наши резали при эмире, отцы — при русском губернаторе, а мы будем резать, при ком бы ни пришлось. Мы не знаем другого ремесла и знать не хотим. — Старик поднялся, а следом бесшумно поднялись остальные. — Какой ты молодец, что пришёл сюда сам, Скуратов-бей! Шестеро наших воинов лежат в земле неотмщёнными.

«Ну вот и поговорили, — фыркнул Захребетник. — Всё, Миша, протокол соблюдён, твоя канцелярская совесть чиста. Поработай сегодня сам, я на подхвате буду. Возьму атамана и того здорового, остальные твои».

«Не буду напоминать, чья это была идея», — буркнул я.

И встретил щитом первый брошенный в меня кинжал.

Второй я не встретил вовсе — снёс метнувшуюся ко мне «тень» магическим ударом. После этого подвал как будто взорвался движением.

«Тени» были сильны, быстры и проворны. Они умели драться в темноте, и каждый из них мог отразить атаку трёх обычных бойцов. Но в сражении с магами опыта у них было немного.

Я швырял шаровые молнии и бил магическими ударами. Двоих, стоящих недалеко друг от друга, оглушил и накинул на них клеть. Захребетник на миг перехватил управление. Он поймал в воздухе брошенный кинжал и швырнул его обратно, а в следующий миг повернулся к старику, поднимающему руку.

Старика с его амулетом, вспыхнувшим и мгновенно погасшим, протащило через весь подвал и уложило поперёк стола. Рядом с ним, спиной о доски, рухнул здоровенный детина.

Уцелевшие бандиты взвыли. Впрочем, надо отдать им должное: они не пытались бежать и не просили пощады. Последнего — парня моложе меня, ринувшегося мне навстречу с двумя кинжалами, — я без всякой магии сбил подсечкой и придавил к ковру.

Стало тихо. Только чадила опрокинутая лампа, ковёр под ней начал тлеть. Я, потянувшись к стоящему на столе чайнику, сбросил его на разгорающееся пятно.

Повалил дым, придавленный к ковру парень закашлялся.

— Убей меня, — взмолился он. — «Тени Регистана» не сдаются живыми!

— Да какая же ты теперь «тень», — отозвался я, защёлкивая на нём наручники. — «Теней Регистана» больше нет. Ты последний, и тебя я точно оставлю в живых. А знаешь для чего? В назидание. Чтобы в тюрьме ты рассказал всем, что такое Государева Коллегия и что случилось с вашей шайкой — посмевшей напасть на её представителя! Пусть это послужит уроком каждому бандиту, кто решит, что в Самарканде можно орудовать как прежде. Если хочешь, можешь считать это службой. Первой честной службой в твоей жизни.

«Красиво загнул, — одобрил Захребетник. — Тебе бы проповеди читать».

* * *

Утром Лебедев долго стоял посреди подвала, растерянно глядя на трупы, оружие на стенах и сундуки с деньгами в дальнем углу.

— Двадцать лет, Михаил Дмитриевич, — сказал он дрогнувшим голосом. — Двадцать лет я знал, что они есть! И дважды хоронил людей, которых… А вы за одну ночь управились.

— Это было не сложно, — честно сказал я. — Право слово, не стоит благодарности.

Люди, о которых сообщал Корш, прибыли в конце недели — три человека, изрядно заскучавших в дороге и желающих поскорее приступить к делу.

Мы с Лебедевым их встретили, он повёз новоприбывших размещаться на квартирах.

А я отстучал телеграмму Коршу и наконец получил в ответ долгожданное:

«Поздравляю с завершением операции тчк жду тебя и Распашных в Москве».

* * *

Распашные, узнав, что командировка окончена, потащили меня на базар. Они объявили, что возвращаться из Самарканда с пустыми руками — всё равно что прийти из бани немытым.

На базар мы отправились всем составом, включая Принцессу. О моём визите к «теням Регистана» город, разумеется, знал.

Распашные со смехом пересказывали мне слухи: Скуратов-бей перебил бандитов голыми руками, а тех, кто не захотел сдаться, превратил в земляных червяков. Торговцы провожали нас восхищёнными взглядами, кланялись до земли, а цены называли шёпотом — как будто стесняясь, что заставляют таких уважаемых покупателей выкладывать деньги.

Близнецы, прихватившие с собой заплечные мешки, набивали их урюком, инжиром, лукумом и другими сладостями, а также шёлковыми платками «для сестёр».

Стоит ли говорить, что среди ближайших родственников Распашных, согласно характеристикам, числились только братья, никаких сестёр в помине не было. Однако это не помешало Борису и Леониду набрать больше дюжины платков.

Я размышлял над красивым пледом из верблюжьей шерсти для Ирины Харитоновны, когда заметил, что близнецы смотрят уже не на платки, а в другую сторону.

У глинобитной стены сидел на корточках угрюмый горец в лохматой шапке, перед ним стояла клетка. А в клетке, сбившись в кучу, сидели три странных зверя. Похожие на крупных кошек, определённо хищники, но расцветка непонятная: сероватая, пушистая даже на вид шерсть, по которой тут и там разбросаны чёрные пятна. Лапы и хвосты зверей казались несуразно большими.

— Ай, какие! — цокали языками зеваки, не подходя, впрочем, ближе трёх шагов.

— Лёнька, — сказал Борис, приподнимая очки.

— Вижу, — сказал Леонид, сдвигая свои.

— Кто это? — спросил я.

— Снежные барсы, ваше высокоблагородие, — в один голос отозвались близнецы.

— Снежные барсы? — изумился я. — А откуда они тут взялись? И разве они не должны быть белыми?

— Должны. Только эти молодые совсем.

— Можно сказать, ещё котята. Белые они на снегу в горах, а тут вон какая пыль да жара! Не привыкли зверёныши к такому солнцу.

— Щурятся, бедняжки…

— А откуда взялись, это мы сейчас выясним.

— Эй, почтенный! — в один голос обратились близнецы к горцу.

И, синхронно перемахнув отделяющий их от продавца прилавок, подошли к нему.

— Откуда у тебя эти звери?

Горец заговорил. Юнус, увязавшийся на базар с нами, выступал в качестве переводчика.

Выходило вот что: ещё весной в горах объявился богатый человек, чужестранец. Обещал: излови живого барса, привези в Самарканд — заплачу столько, что внукам твоим хватит. Горец четыре месяца лазил по такому камню, где и архары плачут, изловил аж целых трёх котят! Вёз их через два перевала, кормил бараниной, которую сам не ел. А богатый человек куда-то запропастился. В гостинице говорят — съехал. И теперь у горца нет ни денег, ни баранины, зато есть звери, которые жрут в день больше, чем вся его семья, и которых никто не покупает, потому что кому они нужны? Небось, не ишаки и не лошади.

— А ведь «чужестранец» — это наш англичанишка, ваше высокоблагородие, — негромко сказал Борис.

Я кивнул.

— Да. Видимо, он.

«Съехал богатый человек, — хмыкнул Захребетник. — Ну что ж, можно и так сказать».

Между тем барсята в клетке, глядя на нас круглыми, дымчато-голубыми, совсем ещё детскими глазами, вдруг принялись жалобно мяукать — как будто умоляли выпустить. Потом они увидели Принцессу. Но вместо того чтобы зашипеть, принялись тыкаться в железные прутья лбами. А пищали теперь до того страдальчески, что сердце кровью обливалось.

Принцесса подошла, обнюхала клетку и обернулась ко мне с видом крайнего неодобрения. Мол, детёнышей держат на жаре, в крошечной вонючей конуре, да ещё наверняка некормленых — это, по-твоему, порядок, хозяин?

— Михаил Дмитриевич, — начал Борис проникновенно.

— У матушки в программе из крупных хищников только Зита и Гита, — подхватил Леонид.

— Ещё Самсон, но он старенький. Пасть разевать и то ленится. А медведи не в счёт, их у всех полно.

— А снежных барсов ни в одном цирке нет!

— Матушка нам за них что угодно простит. Даже Зиту и Гиту.

— Да и жалко котят, ваше высокоблагородие. Вы поглядите, как мучаются. Дозвольте купить и с собой взять!

— Ну и что, что они по пять фунтов каждый? Так-то — совсем малыши, только-только от мамки оторвались.

— А мы со зверьём обращаться умеем. Довезём до Самары в лучшем виде, не сомневайтесь.

— Мешать они не будут, уж мы позаботимся.

— Вы их и не заметите даже!

Барсята, будто сообразив, что речь идёт о них, замяукали ещё жалобнее. Впрочем, я выкупил бы зверёнышей у горца без мяуканья и без уговоров близнецов. Видеть страдающих на жаре в тесной клетке малышей было невыносимо.

— Сколько стоят твои звери? — обратился я к горцу.

Тот, напряжённо прислушивающийся к разговору на незнакомом языке, обрадованно заговорил, что чужестранец обещал за барса тысячу рублей. Но нам он, так и быть, отдаст за девятьсот всех троих.

— Так это тебе чужестранец за большого барса тысячу обещал, — немедленно воспользовался возможностью поторговаться Захребетник. — А ты маленьких притащил!

Горец на это горячо ответил, что три больше, чем один, а он отдаёт дешевле. А что маленькие, так это ничего, они же вырастут. Восемьсот пятьдесят, так и быть.

— А сколько они мяса сожрут, пока вырастут? Восемьсот!

Близнецы, пока Захребетник торговался, обсуждали другой вопрос.

— Деньги мы Михаилу Дмитриевичу, как в Москву вернёмся, отдадим. Там у нас припрятано на чёрный день, должно хватить. А вот матушка троих зверей может и не взять, — озадаченно пробормотал Борис.

— С двумя-то возни полно, — подтвердил Леонид. — И прокормить, опять же…

— Да только неужто третьего этому дикарю оставлять? А если он его ещё месяц продать не сможет? Загнётся детёныш как пить дать.

— Забираем всех, — перехватив управление, оборвал я и близнецов и Захребетника. — А деньги мне отдавать не надо, берегите дальше на чёрный день.

Я выложил за барсов последнюю названную горцем цену — тот от радости едва не взлетел к небу без всяких крылатых туфель, — и Распашные забрали клетку.

Прежде всего они озадачились покупкой новой, попросторнее. Пока торговались за неё, я слушал ворчание Захребетника.

«Ну и куда ты денешь третьего барса, если мадам Распашная откажется его взять?»

«А мы его в Самару не потащим. Отвезём в горы и выпустим, пусть гуляет на воле».

«Угу. А сколько до тех гор добираться, ты знаешь? Тут только до предгорья почти сотня вёрст! А до мест, где барсы водятся, ещё больше. Тебе напомнить, во сколько завтра уходит поезд? Или, может, напомнить, когда придёт следующий?»

Н-да, об этом я как-то не подумал…

«Ладно, — сжалился Захребетник. — Я за тебя подумал. Подаришь котёночка Елизавете Фёдоровне. Обрадуется, небось, не меньше, чем мадам Распашная. И про сувенир из Самарканда думать не надо».

«Да ты с ума сошёл? — охнул я. — Зачем Лизе снежный барс? Это сейчас он котёнок, а вырастет-то в хищника!»

«Об этом не беспокойся, разберусь. Тащи с собой всех троих. Дамам — подарки, зверятам судьба, а нам развлечение на весь обратный путь. Представляю лицо проводника в вагоне первого класса!»

Захребетник довольно расхохотался.