Глава 25 · Каторжник и картежник

— Уходя, Николай Никанорович наказывал: не подведи, Арсений! — принялся рассказывать мне выпущенный из сети Гориков. — Я, мол, порядок в губернии навёл, твоё дело — поддерживать и не допускать! И, поверите — пятнадцать лет у нас тут тишина да покой, разве что по мелочи хулиганили. Хотя хвастать не буду, не моя это заслуга. Больше наши шаромыжники Николая Никаноровича опасались. Он ведь, хоть от дел и удалился, из города никуда не уехал. Стар был, да крепок. Ежедневно на прогулки ходил, с ним половина города здоровалась. Я его и в тот самый день повстречал, когда он с почты возвращался. Выглядел прекрасно, шутил, семейству моему привет передавал. А на следующий день утром… — Гориков покачал головой. — Я до самых похорон ходил, словно мешком ударенный, всё поверить не мог. А потом думаю: ежели я в это не верю, то, может, дело не только в расстройстве чувств? Николай Никанорович меня с молодых лет учил чутью доверять. Тело-то я потихоньку осмотрел, магические следы на нём видел. Но поначалу значения этому не придал — быть может, Николай Никанорович перед смертью сам какое-то заклятие использовал. А тут вдруг слух до меня дошёл, что Федька Каторжник в трактире напился и кричал, что разбогатеет вскорости.

— Федька Каторжник? — переспросил я.

— Вот этот, чей дом, — Гориков мотнул головой в сторону лачуги. — Двадцать лет назад Николай Никанорович его за колдовство на каторгу отправил.

— И что же он, бежал оттуда?

— Никак нет. Срок отбыл да вернулся, это ещё зимой было. Всё чин чинарём — в управлении зарегистрировался как положено. И вёл-то себя всё это время тихо! Сидел в своей лачуге, слесарил что-то по мелочи. В колдовстве замечен не был, соседи не жаловались. И вдруг мне такие его слова передают. Я и думаю — надо проверить. Ещё днём сюда приходил, но Федьки и тогда не было, так же замок висел. Я решил в темноте нагрянуть — чтобы, значит, если вдруг что, врасплох его застать. А тут вы! Мне Николай Никанорович про вас рассказывал. И слух до меня уже дошёл, что из Москвы прибыли. Да только я сперва решил поточнее узнать насчёт Федьки, а уж после вас навестить.

Я вздохнул.

— Вот что, Арсений Степанович. Я, конечно, не Николай Никанорович. Отношусь к другому управлению и по службе давать вам советы не имею права. Но всё же: когда вы в следующий раз соберётесь навещать колдуна, которого подозреваете в убийстве, рекомендую вам взять с собой подкрепление.

Гориков покраснел так, что даже в темноте было видно.

— Да вы поймите, Михаил Дмитриевич, у нас ведь тут пятнадцать лет ничего такого! Да и Федьку я не то чтобы прямо уж подозревал. Просто на всякий случай решил проверить.

— Правильно решили, — кивнул я.

И рассказал Горикову о магической ловушке в саду дяди и об уликах, обнаруженных в доме Федьки.

Арсений Степанович на протяжении рассказа всё более мрачнел.

— Вот ведь подлость какая! — пробормотал он. — Это же надо было такое подстроить! Вы, Михаил Дмитриевич, не подумайте только, будто я вам не верю. А всё-таки очень это странно. Для того чтобы изготовить ловушку такого типа, как вы описываете, колдун должен немалой силой обладать. В Федьке подобной отродясь не водилось.

— Догадываюсь, — кивнул я. — Но полагаю, что если расспросить Федькиных соседей, они наверняка припомнят, что он не так давно уезжал в Москву. Какой предлог для этого выдумал, не знаю, но, по моему предположению, вернулся оттуда колдуном уже совершенно иного порядка. Сообщать вам подробности я не вправе, но поверьте на слово — ещё совсем недавно маломощным колдунам вроде Федьки было где набраться силы. Ваша смелость делает вам честь, но всё же прошу вас при аресте подозреваемого от резких движений воздержаться. Мы с Принцессой справимся сами.

Гориков уважительно посмотрел на Принцессу и кивнул.

* * *

Мы сидели в засаде в тени Федькиной лачуги и наблюдали за тёмной улицей.

— Куда он мог провалиться? — пробормотал Гориков. — Неужто дёру дал?

— Непохоже, — отозвался я. — В его доме всё выглядит так, будто хозяин вышел ненадолго. Если бы Федька собирался бежать, то как минимум инструменты забрал бы с собой. Да и с чего ему бежать? Он ведь уверен, что его никто не подозревает.

Принцесса, лежащая у моих ног, встрепенулась.

— Пуся? — я наклонился к собаке. — Идёт?

«Идёт, — подтвердил Захребетник. — И даже не один».

«А с кем?»

«Ты издеваешься? Я в этом городе двое суток. Всё, что могу сказать, — ни с кем из твоих знакомых».

— Идёт, — негромко сказал я Горикову. — Повторяю, Арсений Степанович: не вмешивайтесь. Никаких действий без моей команды! Договорились?

Гориков кивнул. А в переулке показались две фигуры. Одна вела другую, закинув её руку себе на плечо.

В темноте, издали это выглядело вполне обыденно: один забулдыга тащит другого из кабака домой. Но когда Федька и его спутник поравнялись с домом, я разглядел, что рот ведомого заткнут кляпом.

— Мать честная, — охнул Гориков.

— Вы знаете этого человека? — быстро спросил я.

— Как не знать. Это Илья Митрофанович Стрешнев, сын покойного надворного советника… Ух Федька, ух разбойник! Для чего он его сюда притащил?

— А вот это мы сейчас узнаем.

Я дождался пока Федька, матерясь сквозь зубы, вместе со своим спутником взберётся на крыльцо. Одновременно удерживать пленника и отпирать висячий замок Федьке было несподручно. На это и был мой расчёт. Когда колдун усадил Стрешнева на крыльцо, скомандовал Принцессе:

— Вперёд!

Принцесса бросилась к Стрешневу. Одновременно с этим я ударил по колдуну, отшвырнув его от пленника. Несколько мгновений спустя я уже надевал на Федьку наручники, а Принцесса удерживала Стрешнева.

* * *

Мы с Гориковым затащили колдуна и сына надворного советника в лачугу.

— Это ведь, получается, ваш родственник, Михаил Дмитриевич? — задумчиво глядя на Стрешнева, проговорил Гориков. — Коли он покойному Николаю Никаноровичу родня?

Я пожал плечами.

— Возможно.

Стрешнев выглядел так, как мог бы выглядеть человек, изрядно выпивший лишнего. Осоловелый взгляд, нетвёрдая походка, заплетающийся язык — однако вином от него не пахло.

«Колдовские штучки, — прокомментировал Захребетник. — Этот Федька опоил его чем-то».

— Приведи в чувство, — приказал Федьке я.

Войдя в лачугу, Стрешнева мы усадили на пол, каторжника на единственный в каморке табурет.

— Обойдётся. — Федька сплюнул. — Не хватало ещё зелье переводить! Скоро сам очухается.

— Зачем ты его сюда притащил?

— Скучно одному. Выпить не с кем.

Колдун дерзко посмотрел на меня.

— Не сметь… — начал было Гориков.

Но я поднял руку, призывая его замолчать, и заговорил сам.

— Вот что я тебе скажу, Федя. Мы с тобой не знакомы — а я, между прочим, племянник покойного Николая Никаноровича. Да-да, не гляди на меня так, бояться раньше надо было. Статский советник Егоров двадцать лет назад упёк тебя на каторгу — и, уверен, правильно сделал. И ведь срок свой ты отсидел! На волю вышел, в родной город вернулся. Начал жить поживать да добра наживать, и дальше мог бы жить — но нет. Кой-то чёрт дёрнул тебя смастерить смертельную ловушку. — Я кивнул на верстак, где так и осталась лежать брезентовая рукавица с испорченными заготовками. — Я не спрашиваю, Федя, как произошло убийство, мне всё известно. Вопрос у меня только один: кто тебя уговорил вместо нового срока смертный приговор себе подписать? Убийство коллежца — это не каторга, это виселица. Вина твоя, считай, доказана, и в петле болтаться будешь ты. Ты один, понимаешь? А тот, кто тебя на это подбил, будет в мягкой постельке почивать да над тобой посмеиваться.

— Нет! — взвился Федька. — Кукиш ему!

Он резко повернулся к Стрешневу.

Гориков охнул. А я кивнул.

Когда преемник дяди произнёс фамилию, которую носила Варвара Филипповна, мне стало ясно всё.

Стрешнев, как и обещал Федька, начинал приходить в себя.

— Наденьте на него наручники, Арсений Степанович, — попросил я. — Лишним не будет.

— Господин Гориков, что вы себе позволяете? — пробормотал Стрешнев, обалдело глядя на наручники. — Где я нахожусь и как сюда попал? Кто этот господин? И этот человек? — Стрешнев перевёл взгляд на Федьку. — Я его знать не знаю! Он напал на меня!

— Паршивый из вас актёр, Илья Митрофанович, — с отвращением проговорил я.

И едва успел схватить за шиворот Федьку, который, яростно взревев, бросился к ненаглядному сыну Варвары Филипповны с явным намерением перегрызть ему глотку.

— Пусти! — Федька дёргался в моих руках. — Я ему!… Я его!… Знать он меня не знает, ишь!

— Рассказывай, как было дело, — приказал я.

— Да как… Всё вы верно сказали, ваше благородие. Освободился я. Домой вернулся, зажил потихоньку. А месяц назад припёрся ко мне этот аспид, — Федька кивнул на Стрешнева. — Да начал петь! Дескать, пока я на каторге гнил, Егоров, который меня туда отправил, как сыр в масле катался. И ещё сто лет проживёт — горя знать не будет, вон какой важный по городу гуляет. У него особняк да прислуга, а я в лачуге горе мыкаю. И, дескать, кабы денежки Егорова мне достались — тому, у кого этот волк самые наилучшие молодые годы отобрал, было бы только справедливо. Я поначалу и слушать не хотел! Говорю: ты, барин, в своём ли уме? Ежели Егоров меня двадцать лет назад в бараний рог скрутил легче, чем пальцами щёлкнул, когда я молодой да сильный был, нешто сейчас я с ним сладить сумею? А он поёт: сладишь, Феденька, сладишь! Я ведь, сам знаешь, в Москве проживал. Знакомства там завёл интересные. Я тебя научу, куда пойти и что сказать, чтобы сила твоя колдовская выросла. И дальше я тоже всё придумал. Тебе и делать ничего не придётся! Всё, что надо, — смастерить одну штуку, которая Егорова убьёт. Да так, что ни один сыщик не подумает, будто это убийство. Мне знающие люди точно говорили, что такие штуки бывают. Егоров помрёт, наследство мне достанется — ты ведь знаешь, мы с ним родня, — а я с тобой поделюсь. Денег у старика куча, заживёшь ты, Федя, припеваючи! Особняк себе выстроишь не хуже, чем у Егорова. А в такой дом за тебя и замуж пойдёт любая, не поглядит, что каторжный. Выберешь себе невесту самую наилучшую! Старику один чёрт помирать, а так он своим богатством с тобой поделится. С тем, кого осудил невинно…

— Невинно? — переспросил я.

Федька отвёл глаза.

— Вот так всё и вышло, — закончил он. — Ловушку я смастерил, отдал ему. На другой день узнал, что помер Егоров. Подождал, покуда его похоронят, да пришёл своё требовать. А этот гад говорит: нету денег, жди!

— Ясно. А сюда ты Стрешнева зачем притащил?

— Дак чтобы не сбёг! Я на него порчу навести хотел. И снял бы только после того, как расплатится.

Я покачал головой.

— Эх, Федя-Федя! Да неужто ты думаешь, что он другого колдуна на нашёл бы, который порчу снять может? Не собирался Стрешнев с тобой расплачиваться. Припугнул бы, что ловушка — твоих рук дело, и доказать это ничего не стоит. Стало быть, ты её старику и подложил, чтобы отомстить. А он в стороне стоял и знать ничего не знает.

— Между прочим, это именно так, — откашлявшись, встрял в разговор Стрешнев. — Сударь, право слово — я с вами не знаком и понятия не имею, отчего вы решили поверить выдумкам этого бандита. Однако выглядите вы человеком разумным, и я уверен, что как только вы достаточно разберётесь в предмете обсуждения…

— Смею заверить, сударь, я разобрался в нём более чем достаточно. — Я встал напротив Стрешнева, холодно глядя на него. — С вами мы действительно не знакомы, но, полагаю, вы догадываетесь, кто я такой. С дядей мы общались тесно. Других родственников, кроме него, у меня нет… Не было. И будьте уверены — я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу вас болтающимся в петле.

Стрешнев вздрогнул.

— Суров барин, — обронил Федька.

— Вы ничего не докажете! — взвизгнул Стрешнев.

— Я докажу, — подал голос Гориков. — Я здесь, Илья Митрофанович, не для красоты стою и на слух не жалуюсь. А моё слово в этом городе, полагаю, что-то да значит.

Стрешнев как будто только сейчас вспомнил о присутствии Горикова. Он побледнел и забормотал:

— Я находился в отчаянном положении, господа, поймите! Долги! Меня буквально преследовали кредиторы. Я вынужден был вернуться в дом матери — бедной вдовы, страдающей из-за моих бедственных обстоятельств! Да неужто вы не понимаете, что разлука с единственным сыном её убьёт?

— Я понимаю одно, — с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить этого слизняка, проговорил я. — Неграмотный колдун, которому дядя двадцать лет назад присудил каторгу, — существо во много раз более честное и благородное, чем ты.

* * *

По ночному городу мы шли пешком. Об извозчиках в этой его части в это время суток не стоило и мечтать.

Стрешнев то принимался рыдать и умолять о прощении, то сулил нам с Гориковым несметные богатства. Мне это надоело. Я подал знак Принцессе. Она подошла к Стрешневу и взяла его зубами за запястье.

— Ещё одно слово — и зубы собака сомкнёт, — предупредил я.

Стрешнев испуганно замолчал. Федька за всю дорогу не обронил ни слова, шагал молча и угрюмо.

Обоих арестантов мы сдали в полицейский участок — в местном управлении Коллегии собственных помещений для этого не было.

На дверь камеры Гориков наложил магическую защиту. А я отправил телеграмму Коршу — сообщил, что дядя убит, убийца мною арестован и передан тамбовскому управлению.

— Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич. От петли Стрешнев не уйдёт, — заверил меня Гориков, когда мы с ним, покончив с бумажной волокитой, шли домой. — Для меня ведь это тоже дело чести! Сколько лет я под началом Николая Никаноровича служил.

— Верю, — кивнул я. — Как раз хотел попросить вас: не выпускайте дело из своих рук. Не передавайте его Кудлатову.

— Кудлатову? — удивился Гориков. — А кто это?