Глава 25

Я пыталась выжать волосы, стереть потёки воды с лица, смешавшихся с потёками туши и помады. Отлепить прилипшее к телу лёгкое платье, ставшее провокационно просвечивающимся. Вылить из туфлей на высоком каблуке дождевую воду.

Резко развернулась, будто очнулась от долгого сна от животного ужаса, свалившегося на меня, помчалась в сторону ступеней и лифта.

– Мы не договорили, – проговорил Эльбрус, удержав меня за запястье.

– Нам не о чем говорить! – взвилась я. – Не о чём! Ты женат, я замужем. Точка.

– Тебя устраивает эта точка? – громыхнул Эльбрус. – Устраивает? Ты счастлива?

– А ты?

– Я – нет, – ровно ответил Эльбрус, будто не в несчастье своём признался, а в том, что натёрли новые ботинки.

– А я – да, – прошипела я.

– Не лги мне, Милана, – отчеканил он почти по слогам, взял за плечи и поставил перед собой, как куклу переставил.

А ведь я и была для него куклой. Игрушкой, которая исполняет любые прихоти, капризы, услужливо улыбается, разрешая делать с собой всё, что угодно, выходить за любые границы.

– Я пытался дозвониться тебе, дописаться, достучаться. Я ездил на сраный Кольский, чтобы увидеть тебя, поговорить, разобраться, чёрт возьми, в том, что случилось. Меня не пустили в город, где ты живёшь, просто не пустили, военная тайна, сука!

– Зачем? – я попыталась отодвинуться, ничего не вышло, но я продолжала с остервенением выкручиваться, казалось, ладони Эльбруса прожигаю меня, сжигают, уничтожают. – Зачем ты искал меня, невесты мало? Ты, кажется, уехал жениться, так женился бы, а не искал меня.

– Да не собирался я жениться! – почти проорал Эльбрус.

На втором этаже щёлкнул замок, хлопнула дверь, раздался недовольный, хриплый со сна голос:

– Заткнитесь оба, а то полицию вызову, уроды пьяные!

– Поехал договариваться об отмене свадьбы, вообще забыл об этой договорённости отца, глупостью всё казалось, дебильной шуткой, пока бабушка не огорошила новостью, что я без пяти минут женатый человек. Женатый на какой-то, блядь, Мадине, которую последний раз видел, когда та классе в шестом училась, – чуть тише, но с такой же сталью в голосе проговорил Эльбрус.

– Договорился? – усмехнулась я, глядя на обручальное кольцо.

Золотое, массивное, само за себя говорящее.

Поехал он договариваться… Переговоры прошли в мирной дружеской атмосфере, в формате без трусов.

– Договорился, – спокойно ответил Эльбрус, заставив меня дёрнуться. – Никто не может заставить меня делать то, что я не хочу, – отчеканил он. – Никто и ничто, ты знаешь это. Нужно было ехать в высокогорное село, там не было связи, не было интернета, по телеку и то два канала всего, когда вернулся в город, узнал, что ты вышла замуж за Вову. За Вову, мать твою, ты вышла замуж! Телефон отключён, на смс не отвечаешь, в социальные сети не заходишь, пока вообще не удалила страницы.

– Ничего ты не писал! – вызверилась я, вспоминая, что не стала читать те сообщения, но признавать правду не хотела.

Хвост кота уже обрублен. Быстро, болезненно, зато одним движением – росчерком в акте гражданского состояния, под щелчок камеры на новом телефоне Кристи.

– Держи.

В моей ладони устроился телефон Эльбруса. Сам он встал за моей спиной, разблокировал аппарат, быстро пробежал рукой по экрану, другой обхватил меня за пояс, притягивая к себе.

Остановился на смс с контактом «Милана», открыл, давая прочитать написанные два года назад строчки.

Облегчение, боль, ужас, радость, отчаяние обрушивались на меня девятибалльными волнами, вызывая настолько гремучий коктейль в моей душе, сердце, уме, теле, что глаза застилал яркий бьющий свет, попеременно с непроглядной тьмой. Я умирала и возрождалась, умирала и снова возрождалась, так с каждым словом, слогом, буквой, пока не выдержав, не отбросила жгущий руку телефон, швырнув его об стену.

Глухой удар, звук треска пластика, раскуроченное нутро, экран покрытый сеткой трещин…

– Похуй, – глухо прокомментировал Эльбрус увиденное. – Больше беречь незачем, ты это прочитала, – выплюнул он, будто пощёчину дал.

Вздрогнув, я развернулась, потянула ручку лифта, та подалась. Как под гипнозом я зашла в тесную кабинку, даже не пытаясь прийти в себя. Через секунду рядом оказался Эльбрус, с грохотом закрыл внешнюю дверь, обхватил меня рукой, посмотрел прямо, говоря этим сверлящим взглядом больше, чем я была готова знать.

Он с силой, так, что стало больно, вдавил меня в себя, окутывая своим запахом, перемешанным с парфюмом и запахом дождя – примятой пыли, петуний, каналов, Невы. Закрыл распашные внутренние двери, нажал кнопку пятого этажа. Лифт тронулся, вздрагивая, со скрипом начал подъём.

– Итак, вопрос первый: почему ты вышла замуж, не поговорив со мной? – хрипло проговорил он, вдавливая в меня пахом с эрегированным членом, готовым, кажется, взорваться, настолько каменным он был.

– Твоя бабушка, Галина Аликовна сказала, что ты поехал жениться, что это вопрос решённый, что я…

– Я знаю, что она сказала, – отрезал Эльбрус. – Именно то, что и должна была сказать, чтобы отвадить неугодную ей девушку внука.

– Егор, он подтвердил, показал фотографию Мадины, – проговорила я, приходя в ужас от откровенных движений Эльбруса, одновременно млея от них.

– Егор – тупой мальчишка, не понимающий ни хрена в жизни, кроме того, что учит в институте и как вытащить у матери побольше бабла для своей подружки.

Движением ноги Эльбрус приоткрыл двери лифта, приведя меня в ужас. Кабина вздрогнула, скрипнула и встала между вторым и третьим этажами.

Он провёл рукой по моей ноге, всё ещё влажной от дождя, обхватил колено, поднял наверх, распластывая меня между собой и стеной в однозначной позиции. Вдавил членом, вынуждая меня похотливо застонать и качнуть бёдрами навстречу.

– Милана, – Эльбрус обхватил мой подбородок, вынуждая посмотреть на него, – Моя бабушка сорвала тебе целку? – выдал он, заставив покраснеть до кончиков ушей, а ведь я не кисейная барышня, настолько гадко прозвучало это выражение в его устах.

– Мой брат ебал тебя? – продолжил он с какой-то извращённой радостью смаковать ненормативную лексику. – Может это Егору ты осасывала и глотала? Ему, я спрашиваю? Он выебал тебя в задницу, предварительно споив бутылку шампанского?

– Нет! – попыталась я вывернуться, глотая слёзы. – Не он!

– Тогда, какого хуя ты разговаривала со всеми, кроме того, кто всё это проделывал с тобой? Какого хуя, Мила?

Я молчала, стараясь увернуться от поцелуев, таких настойчивых и жадных, что поддаться им оказалось легче лёгкого, слаще сладкого, как пить чистейшую воду после невыносимо долгой жажды.

– Вы же женитесь только на своих, – проскулила я, чувствуя, как пальцы Эльбруса отодвигают моё бельё в сторону, не утруждая себя тем, чтобы снять его, и влагу, которая стекала по моим бёдрам и его пальцам.

– Мы не женимся на блядях, – глухо произнёс он.

«..дях» – совпало с уверенным скольжением члена в меня, вызывая терпкую боль с непривычки.

Подготовиться, прийти в себя, привыкнуть к забытому размеру и ритму Эльбрус мне не позволил. С первого толчка начал резкие, вбивающиеся движения. Двигался, выходил на всю длину и снова вбивался, выходил и вбивался, добавлял круговых движений. Заставлял меня хвататься за могучие плечи, обхватить ногами его талию. Стонать, кажется, на весь дом, пока не перешла на откровенный крик от запредельного, какого-то животного удовольствия, который заглушил алчущий рот Эльбруса.

Пришла в себя, стоя на своей лестничной клетке, одёргивая платье. Ноги тряслись мелкой дрожью, как и руки, между ног горело, по внутренне стороне бедра стекала сперма, издавая характерный запах, которые перемешивался с запахом мужского парфюма и дождя.

– Пойдём, – Эльбрус показал на дверь моей квартиры.

Я посмотрела на часы, двенадцать ночи, родители точно спят, жаворонки. Словно под гипнозом я открыла дверь, провела Эльбруса за руку по захламлённому коммунальному коридору в свою комнату. Там задёрнула шторы, встала посреди комнаты, глядя на нежданного, самого ожидаемого гостя в моей жизни.

Эльбрус выдохнул сквозь зубы, сделал несколько шагов ко мне, подхватил, прошёл к расправленному дивану. Выпустил же из рук лишь в пять утра, когда собрался домой.

– Сегодня же поговорю с Мадиной, наш брак – ошибка. Твой тоже, уверен, ты это понимаешь. Мы разведёмся и начнём всё сначала.

– Нет, Эльбрус, – возразила я. – В одну реку не входят дважды.

Неважно, по какой причине женился Эльбрус, потому что ему стало безразлично жениться или нет, на ком и почему, а Мадина – хороший вариант во всех смыслах, включая внешность, характер и финансовую составляющую. Или потому что чувствовал что-то к этой девушке…

Неважно, что я не любила Вову, устала терпеть его вялые домогательства и начала радоваться, когда он задерживался после службы с приятелями, напиваясь с ними – это значило, что секс если и будет, то недолгий. Мне останется лишь быстро довести себя в ванной, чтобы не ходить с тяжестью в теле.

Неважно, что я всё ещё любила Эльбруса, и, скорей всего, буду любить всю жизнь до самой смерти. Так бывает, оказывается.

Важным было то, что я не тянула эти отношения, не могла сопротивляться им, таяла, как лёд под жарким солнцем, исчезала в них, растворялась.

– Мы войдём, – уверенно сказал Эльбрус. – До вечера, – он нежно поцеловал меня.

Я едва не взывала от тоски, пронзившей меня насквозь, до последней клетки организма, каждой грёбанной нейронной связи, каким-то антинаучным образом, настроенной на одного человека…

В обед я села на самолёт, который унёс меня на Кольский полуостров. В этот раз я получила сообщение Эльбруса и ответила на него, уверенно написав, что не вернусь к нему никогда. Я улетела к мужу, в этот раз навсегда. Всё что произошло между нами этой ночью – ошибка.

Через три недели я узнала о своей беременности, сомневаться в отцовстве не приходилось, но я твёрдо решила оставить этого малыша. Не посмела убить продолжение Эльбруса, моей любви к нему.

Вову, вернувшегося сразу после положительного теста на беременность, оказалось просто убедить в его отцовстве. Собственно, и убеждать не пришлось. Акушерский срок, гестационный, эмбриональный, девять месяцев, сорок недель – всё это оказалось тёмным лесом для мужа, я же не спешила объяснять возникающие расхождения…

Было ли мне стыдно? Было, ровно до рождения Тимы. Позже любовь к ребёнку поглотила все остальные чувства, кроме страха разоблачения Эльбрусом, ведь тогда придётся смотреть в светло-карие глаза и таять в этом взгляде, раствориться в нём, исчезнуть.