Глава 5

— Повторяю еще раз, как для неразумных маленьких детей — я не видел ее, я не видел его, и поэтому не могу сказать ничего определенного, — произнес профессор.

Мы сидели на его кухне, отделанной в светло-коричневых тонах и до зубовного скрежета стандартной. Не то, чтобы я обожала всякие салфеточки, расписные тарелки и шторки с бантиками… но все же лампочки без плафонов и жалюзи вместо занавесок на кухне — немножко дико. Впрочем, внушительная коллекция магнитиков на холодильнике слегка примиряла с действительностью

Да и что я от него хочу?

Профессор жил один уже… даже не знаю, сколько. Когда я училась в институте, он уже был один. Бывшая супруга жила в Германии с новым мужем. Взрослый сын с женой и детьми в Штатах. Иногда профессор выбирался к ним погостить, и визиты эти были дружескими, весьма приятными, но ничего «такого» не предполагающими.

Почему он не женился снова?

Почему я никогда не задавала ему этого вопроса?

…А меня это, вообще, касается? Мало ли у человека своих тайн. «В каждом Копатыче должна быть какая-то загадка», уважайте личное пространство, госпожа психолог. По крайней мере, пока вы не на работе.

— Я надеялась, что вы мне хоть что-то подскажете, — буркнула я, кромсая омлет. Это было своего рода традицией, которая возникла еще в те времена, когда я бегала к нему за консультациями по диплому: профессор всегда меня кормил, — записи же есть. Мне не нужен диагноз, подскажите мне направление, куда рыть!

— Запуталась? — спросил он безо всякого сочувствия и улыбнулся улыбкой чеширского кота.

— Есть немного. То, что он в нее влюблен, как восторженный подросток, даже голуби с крыши видят. А она… Если любит — почему скрывает, причем ото всех. Если нет — зачем замуж вышла? Оставила бы в любовниках. Он бы согласился, да… Он бы на все согласился.

— Точно? — профессор вдруг выстрелил в меня неожиданно жестким взглядом, — не ошибаешься? Этот Никита не может быть тряпкой. Не с его профессией.

— Да нет, он достаточно жесткий парень. Но к Ларисе все это не относится.

— Тебя снова на третий курс записать? Лекцию о замещениях помнишь? Или, как все студенты, сдала и забыла…

— Типа, — я поморщилась, — неудовлетворенность в браке находит выход через алкоголизм одного из супругов. Если его «подшить», он может заместить тягу к алкоголю агрессией.

— Сколько такие «подшитые» жен убивали, — кивнул профессор, — а хватило бы и развода.

— Хотите сказать, она ему обручальным кольцом заместила — что? Слова: «я люблю тебя больше жизни?»

— Кто знает, что она там заместила, — пожал плечами профессор, — очень умная женщина. Поняла, что нужно дать хоть что-то, иначе будет хуже.

— Она его боится? — опешила я и снова поморщилась. Оттепель не просто доставала, она бесила. Мешает нормально жить и работать, собака серая!

— Я их не видел, — повторил профессор, — а умничать на кухне можно долго. Ты, кстати, чего морщишься? Невкусно? — он с иронией посмотрел на пустую, только что не вылизанную тарелку.

— Голова болит, — призналась я, — погода меняется.

Взгляд светло-серых прищуренных глаз стал пристальным и почему-то тревожным. Слишком тревожным для такой причины, как банальная мигрень.

— Ты у врача была? Что она сказала?

— Последствия сотрясения. От этого не умирают.

— Она… — профессор шевельнул рукой. Кисть у него была типичная рабоче-крестьянская, здоровенная лопата, но мягкая, пухлая. Рука человека, не знающего физического труда, — твой врач не предложила сделать компьютерную томографию мозга?

— Вообще-то предложила, — буркнула я, — еще год назад. И я ее даже сделала.

— И?

— Все в порядке. Ни опухоли, ни сосудистой патологии.

Учитель заметно расслабился, а я про себя подивилась — это он что, за каждого своего студента вот так переживает? Или только за тех, кто у него диплом писал?

— Прими обезболивающее, не мучайся.

— Уже. Не помогает.

Он покачал головой так, словно эта досадная мелочь и впрямь имела значение.

…Я здорово задержалась на работе, просматривая результаты теста с заумным названием: «Опросник иерархической структуры актуальных страхов».

По паукам и змеям Лариса поставила уверенную двойку. Темнота ее тоже не беспокоила. Страх сумасшествия отсутствовал как вид. Я попросила ставить цифры от одного до десяти, но в этой графе Лариса спокойно нарисовала ноль. Зато страх стать жертвой преступника оказался неожиданно силен — семь… По движению ручки я заметила, что Лариса колеблется, не нарисовать ли восемь, но все же ограничилась семеркой. Это при том, что, норма, для людей ее возраста и социального статуса, пять. Страхов старости, бедности и смерти не было вообще. Женщина поставила по единичке, видимо, решив, что одного нуля за анкету хватит. Страх развода удостоился жалкой двойки. Зато «рулил» страх замкнутых пространств — девять. Это уже был даже не страх, а настоящая фобия… Понятно, зачем хрупкой женщине такая большая и просторная машина. Вовсе не для пафоса. В ее случае это физиологическая необходимость. Естественно, что она за нее так трясется.

Но почему же она не лечилась?

Или лечилась, но лечение не дало результатов?

Я потянулась к телефону, и даже набрала на сенсорной панели номер. Но снова отложила. Он может и не знать. И очень запросто Лариса может считать, что ему и не надо об этом знать. А что? Она — сильная женщина и легко решит, что «защитит и убережет» всех близких. Не считаясь с тем, что ее мужчина вообще-то полноценный альфа-самец, и ему такая «левая» иерархия поперек шерсти.

Как они еще не поубивали друг друга?

Настолько неподходящую пару подобрать трудно.

Я, хихикая над собой, погуглила и вышла на сайт знакомств. Помимо прочей фигни, тут был шикарный гороскоп. Овен и Скорпион. «Сладостный, но недолгий союз… Отношения в постели подразумевают насилие…» Интересно, кто кого? Я бы поставила на Ларису.

Вот не зря я не люблю гороскопы и всякие пророчества: ясности на спичку, а туману на скаутский костер.

Надо идти домой… Или завести раскладушку. А что, идея богатая. Дома меня никто не ждет. Ни семьи, ни детей, ни черепашки в коробочке. Зарежет маньяк в переулке, никто и не вспомнит, кроме жилконторы, когда за свет вовремя не заплачу.

Думая о маньяке, я продолжала хихикать. Хихикала, когда в деталях представляла себе темную подворотню, размытый силуэт с горящими глазами, хриплый голос. На словах маньяка: «Я пришел за твоей жизнью. Ты избрана в качестве жертвы моему богу» и блеснувшем в свете фонаря старинном кинжале я уже не хихикала, а ржала в голос, пугая звонкое эхо. Благо, в пустом и реально темном коридоре, не было ни души.

В свое время, проходя этот тест, в графе: «страх перед преступным нападением» я поставила единицу. Чего бояться в лесу Красной Шапочке? Это Серый Волк пусть дрожит. А мы, шапочки, сами всех съедим. А для начала — шапочками закидаем.

Вестибюль был похож на пещеру с одиноким оранжевым костром, на котором ночной портье, вероятно, жарил мамонта.

Я прошла мимо, как всегда, приветливо кивнув, но парень неожиданно окликнул меня:

— Полина Аркадьевна?

— Да?

— Тут вам кое-что передали. Сказали, что это вы потеряли.

— Кто сказал? — я взяла простой бумажный конверт и сунула в сумку. Не потрошить же при парне. Дома разберусь.

— Курьер. Обычный курьер. Без формы, — сказал портье, опережая мой вопрос.

— Н-да? Ну, ладно, спасибо.

…Вроде ничего в последнее время не теряла. Ключи на месте, телефон в кармане, карточка при себе, косметичка с таблетками от головной боли — в сумочке. А больше я с собой ничего не носила.

— Когда пришел курьер?

— Где-то часа через три после вас. Но вы же сегодня поздно, так что часа в четыре вечера… Да у меня записано!

— Забудь, — бросила я, немного подумала и добавила, — пока. Вот если выяснится, что кто-то что-то перепутал, тогда и будем искать. Спокойной смены.

— Спасибо. Может быть, вам такси вызвать?

— На такси я пока не заработала, так что до остановки ножками. Ладно, счастливо.

Парадный подъезд освещали сильные энергосберегающие лампы. Хоть договора подписывай, любой мелкий шрифт разберешь. Я надорвала конверт и тряхнула его над раскрытой ладонью. И едва успела ее сжать в кулак, потому из конверта «рыбкой» вынырнул сверкнувший кулон на короткой цепочке и едва не угодил мимо ладошки.

Медленно, не веря себе, я разжала пальцы.

Блестит. Яркая капля в простой оправе, судя по тяжести — из золота. А камешек — как минимум какой-нибудь кристалл от Сваровски.

— Любишь ты себе врать, Аксенова, — тихо, осуждающе сказала я.

Это бриллиант.

Черт! Черт! И еще раз черт!

Везет же нормальным девушкам — если попадаются им маньяки, так либо по-простому убьют, либо сначала изнасилуют.

А мой бриллианты подкидывает.

Лучше бы налог помог заплатить!

До дома я добралась без приключений. Не встретил меня в подворотне маньяк, чтобы всучить еще один бриллиант, под пару. Какая досада!

Завтра выходной. Наверное, нужно сделать уборку. Хотя, чего ее делать, дома почти не бываю. Пару раз тряпкой махнуть — и опять чисто.

Во время моего недолгого замужества, когда я жила у Андрея, тряпка, швабра и поварешка были ежедневными атрибутами. Свекровь, помниться, радостно встретила молодую невестку, торжественно нарекла хозяйкой и молниеносно самоустранилась ото всех домашних дел, превратившись из типичной киндер-кахен-кирхе в светскую львицу, звезду вечеринок. Переход был таким мгновенным и полным, что, ей-крест, можно заподозрить в ее родне оборотней.

Зачем я, вообще, вышла за него замуж?

Как я не ломала голову, ответа на этот вопрос так и не нашла. Ах, да! Он очень нравился моей маме. Тоже ничего себе причина. Между прочим, у меня была клиентка, которая вышла замуж за соседа по совместной собственности. По ее словам, это был самый легкий способ объединить квартиру.

…Я закончила институт, защитила диплом, вышла замуж.

А меньше чем через год развелась.

«Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах…»

Глупая история.

Заварив себе чай, я, не глядя, достала с полочки над холодильником альбом с фотографиями.

Вот наша свадьба. Невеста, как положено, вся в белом и в фате. Лицо угрюмое, словно не замуж выходит а, как минимум, готовится к суду по невыплате кредита.

Жених в шикарном сером костюме со светло-голубым галстуком. Красавец. Блондин. Высокий. Приятная улыбка. Поддерживает меня хорошим таким жестом. Не собственническим а, скорее, дружеским.

На заднем плане сияют две тетки: мама и свекровь. Они, почему-то, выглядят гораздо счастливее «молодых».

Следующее фото: пенный морской прибой, полоска зелени где-то далеко — и мы с Андреем по колено в воде. У него загорелое, спортивное и очень красивое тело. Впрочем, я тоже смотрюсь неплохо. Как там девчонки сказали — эталонная фигура? Плюс десять сантиметров — и на подиум?

На этом фото мы, кажется, по-настоящему счастливы. Наш «медовый месяц» в Головинке.

Следующей, по логике, должна была стать фотография из роддома. Но я попросила мужа подождать, и он согласился. Мамуля и свекровь были в ярости. Чего я только о себе тогда не наслушалась. К чести Андрея, он всегда принимал мою сторону. По крайней мере, на публике. Это потом, ночью, закрывшись в спальне, он мог шепотом выговаривать мне: «Неужели так трудно наладить отношения с мамой? При твоей-то профессии? Тем более, она тебя так любит».

Счастливый брак закончился как-то быстро. Не помню, что послужило катализатором, только однажды я решила, что с меня хватит. Собрала вещи, кинула сумку в багажник и уехала, оставив записку: «Буду нужна для оформления документов — звони».

Как Андрей меня тогда не убил? Наверное, он святой. Ах, да! Авария. Я приехала к маме, чтобы сообщить о разводе и нарвалась на жуткий скандал.

— Я думала, что услышу от тебя совсем другие новости, — орала она, — что я, наконец, стану бабушкой! О чем ты вообще думала, идиотка? Мужика можно привязать только ребенком. Чего ты тянула? Дотянулась? Бросил?! Так тебе и надо, дура!

Все мои попытки объяснить, что, вообще-то, брак распался по моей инициативе, что я и не собиралась кого-то там к чему-то «привязывать», успеха не имели. Мама меня просто не слышала. Она, явно, жила в какой-то своей истории: сама ее сочинила, сама в нее поверила, оставалась сущая мелочь — убедить реальность, что ее выдуманная история и есть истина.

Устав бодаться с бульдозером, я развернулась и поехала назад. Состояние у меня было мерзкое, в таком не то, что за руль — по лестницам лучше не ходить. Думала о чем угодно, только не о дороге, а педаль газа выжимала исправно. Так что, когда перед колесами выскочил тот заяц, я сделала глупость — и попала в больницу.

И хвала Создателю!

Тогда от меня, по крайней мере, на несколько дней, все отстали. Я успела не спеша, в относительной тишине трехместной палаты все хорошенько обдумать и прийти к выводу, что все сделала правильно.

Когда тебя не устраивает твоя жизнь — ее надо менять, а не пытаться рассказывать себе истории, что все наладится и у других еще хуже.

Дальше в альбоме были пустые страницы. Не потому, что жизнь моя закончилась или оказалась настолько бедна на события. Просто фото перекочевали в планшет и иногда, под настроение, я устраивала себе слайд-шоу. А этот старый альбом не доставала уже сто лет. Даже корешок в пыли.

Я провела губкой, стирая пыль. Альбом неожиданно снова открылся. Я бросила на страницу беглый взгляд, намереваясь захлопнуть и подвести черту под вечером воспоминаний, и, буквально, оторопела.

Это была я. И фото — совсем не любительское. Чувствовалась рука профессионального фотографа: постановка света, моя поза, поворот и легкий наклон головы, нейтральный задний фон. Явно — студия.

Но потрясло меня не это.

Платье! То самое облегающее красное платье! И искристая капля на шее. Фотограф был, действительно, мастером. Ему удалось не потерять ничего. Платье казалось одновременно целомудренным и очень откровенным, темные волосы блестели, спускаясь по длинной шее, бриллиант сиял. Но еще ярче сияли глаза. И здесь было не только мастерство.

Мои глаза сияли счастьем. Перепутать его с чем-то другим было совершенно нереально, как принять бриллиант за пошлый кристалл Сваровски.

Как это может быть? Платье я заказала вчера. Не удивлюсь, если его еще даже не начали шить. В предновогодний месяц у них, наверняка, масса заказов.

Сколько мне здесь лет? Двадцать? Больше? Если и больше, то ненамного. Девушка на фото была молода и безальтернативно счастлива. Как бывает только тот, кто абсолютно уверен, что в жизни все именно так, как хочется, и никак иначе.

Я не помнила этой фотографии!

Когда это было?

Внизу, естественно, даты не было, это ведь не мыльница. Но, может быть, на обороте? Торопливо вынула фотографию из файла, едва не порвав. Перевернула.

Там тоже не было никаких дат. Только надпись. Моим почерком. Только три слова: «Я тебя люблю».