Глава 2

Леха

Утром, шатаясь, с перегаром во рту и разбитыми висками, я кое-как дотащил себя до дома, на автопилоте, как лунатик, у которого единственная цель — сменить шкуру, переодеться, умыться, сбросить этот запах гробов, лысых мужиков в форме и серой земли, которая теперь лежит на груди Шурки, как бетонная плита. Я не хотел быть здесь, не хотел возвращаться в реальность, в быт, в стенки с детскими рисунками и мягкими игрушками, потому что все это — издевка, потому что ничего этого больше не будет прежним. Я хотел обратно к Косте, к Серому, туда, где боль хотя бы не притворяется. Я устало открываю дверь, замираю на пороге, и в горле тут же встает ком — в квартире до противного тихо, аж в ушах звенит. Малого, видимо, забрали в садик, Катя, наверное, еще не вернулась, или уже ушла. Я скидываю пиджак прямо на пол, кладу его под ноги, как тряпку, облокачиваюсь спиной на стену, запрокидываю голову, прижимаюсь к штукатурке, как будто это может меня удержать, но не удерживает, и я медленно оседаю вниз, как раненый зверь, сгибаю колени, опускаю на них руки, и сижу, смотрю в никуда, а перед глазами все равно только он — с закрытыми глазами, в деревянном гробу, под белым покрывалом. Мой брат. Мое все. А потом — сквозь эту темноту, как в каком-то сне, вдруг возникает ее силуэт, и сначала я думаю, что это бред, что это мой мозг выдает фантазии, чтоб не сдохнуть, но нет — передо мной стоит Катя, босиком, в белых домашних шортах, в тонкой майке без лифчика, и смотрит на меня растерянно, широко, с испугом. Она стоит, как будто я ей привиделся, как будто не знает — можно ли подойти, или лучше убежать. Я поднимаю на нее взгляд снизу вверх, выжженный, пустой.

— Тебя не было четыре дня... — едва слышно, дрожащим голосом говорит она, и я отвожу глаза, закрываю их, потому что не могу смотреть на нее, потому что сейчас все рассыплется.

— Мне нужно... нужно побыть одному, — выдыхаю сквозь сжатое горло, стараясь не сорваться, не взорваться, не напугать, потому что все внутри меня сейчас — натянутая струна. Но вдруг чувствую ее руки — осторожные, теплые, живые — на своих предплечьях, и она, не говоря ни слова, опускается на пол между моих ног, садится прямо передо мной, кладет руки мне на плечи, гладит — медленно, мягко, будто я — не я, а ее ребенок, потерянный, избитый, смертельно уставший. Она смотрит в глаза, не моргая, зрачки расширены, дыхание сбито, на лице — страх, но она не уходит. Я снова закрываю глаза.

— Пожалуйста... — выдыхаю, хрипло, почти беззвучно, потому что нечем дышать, потому что я не хочу, чтобы она видела меня вот таким — сломленным, как изнасилованный зверь.

— Нет. Я не уйду, — говорит она, совсем тихо, перекладывает руки на мой затылок, начинает медленно гладить волосы, как будто заговаривает боль.

— Я никуда не уйду... — повторяет, и в этот момент я срываюсь. Я прикусываю язык, так что во рту появляется привкус крови, но даже это не помогает. Я делаю глубокий вдох, как перед смертью, и голова сама опускается на ее плечо, я прижимаюсь, утыкаюсь, вдыхаю запах — знакомый, родной, чуть сладкий, и в нем нет ничего особенного, но именно он разбивает меня окончательно.

— Саша... он... он умер, — шепчу я, хрипло, как будто сам не верю в это до сих пор, как будто только сейчас позволяю себе сказать это вслух. Она замирает. Я чувствую, как начинает дышать чаще, как колотится ее сердце, как дрожит грудь, как сжимается горло. И я ломаюсь. Сначала тихо, едва-едва, но потом все сильнее. Плач приходит не как истерика, а как катастрофа. Молча, без всхлипов, но с таким давлением, будто душу выжимают через глаза. Я просовываю руки ей за спину, притягиваю ее к себе, сажаю на себя, обнимаю так, как будто если отпущу — она исчезнет, как все остальное. А она обнимает в ответ — крепко, сильно, до боли. И мы сидим, сжавшись в один узел из боли, слез, тяжелого дыхания, и молчим. Плачем. Почти беззвучно. Просто течем. Я не знал, что она останется. Что не уйдет. Что будет со мной, даже когда я на дне. Я не ждал этого. Я ждал всего, чего угодно — криков, упреков, страха, брезгливости. Но не этого. А это оказалось именно тем, чего мне не хватало. Без слов. Просто быть. Просто остаться. Просто не дать мне умереть.

Она сидит на мне, теплая, дрожащая, и теперь смотрит в глаза — снизу вверх, как будто я — хоть что-то еще держу на своих плечах, хотя сам давно еле стою. У нее красные глаза, по щекам — высохшие дорожки, нос блестит, губы чуть приоткрыты, нижняя дрожит. Она медленно перебирает мои волосы, мягко, осторожно, как будто трогает оголенный нерв, как будто боится, что я рассыплюсь, если она дернет слишком резко.

— Мне так жаль, — хрипло говорит она, и голос ее будто проходит сквозь меня, застревает где-то в грудине и остается там — эхом, тяжелым, безысходным. Я смотрю на нее — близко, слабо прищурив глаза, будто сквозь воду.

Она рядом. Здесь. Я медленно тянусь вперед, не спеша, как будто боясь спугнуть, кладу два пальца под ее подбородок, чувствую, как она замирает, смотрит в мои глаза. Я притягиваю ее ближе, на сантиметр, на два, вдыхаю ее запах — домашний, живой, как будто мы не сидим среди боли и страха, а просто дома, и никто не умирал. Прижимаюсь к ее губам медленно — сначала легко, осторожно, как будто проверяю, не развалится ли она подо мной, а потом — глубже, сильнее, с хрипом, с болью, с тоской, с желанием. Ее губы влажные, мягкие, чуть солоноватые от слез, и я теряюсь в этом поцелуе, как будто в нем можно утопить все: и похороны, и крики, и братскую могилу внутри себя. Мои руки заходят ей в волосы, мягко, но с настойчивостью, будто мне нужно держаться за нее, чтоб не провалиться под землю. Я вплетаюсь в каждую прядь, тяну чуть сильнее, притягиваю к себе, прижимаю, впечатываю в себя, как будто только ее тепло может склеить меня обратно. Она поддается, ее дыхание срывается, губы дрожат, грудь прижимается к моей, и в этом нет ни секса, ни похоти, только чистая, звериная потребность быть рядом, быть живыми, хоть на секунду. Я медленно отстраняюсь, не открывая глаз, оставаясь в сантиметре от ее лица, чувствую, как ее дыхание касается моего рта, как сердце стучит в унисон с моим. И в этой тишине я понимаю — я бы сдох, если б она меня не удержала.

— Я люблю тебя, — хриплю, глядя ей прямо в глаза, как на исповеди перед палачом, без украшений, без маневров, просто так, как есть — голо, с нутра. И вижу, как ее дыхание сбивается, как грудь вздрагивает, как зрачки расширяются, будто я ударил ее словами по сердцу, не сильно, но точно. Я не планировал, не ждал момента, просто сказал, потому что не мог иначе, потому что в жизни слишком много «потом», которые не наступают, слишком много «успею», которые сгорают вместе с телом в гробу. Она смотрит на меня сквозь слезы, губы дрогнули, как будто хотели улыбнуться, но вместо этого она заплакала — тихо, беззвучно. Прижала мою ладонь к своей щеке, как будто спасалась от всего мира, и, не отводя взгляда, прошептала, почти беззвучно, но так, что это врезалось в грудную клетку как нож.

— Я люблю тебя.

Я не ожидал. Не просил. Не требовал. Но внутри будто рвануло. Не взрыв — ядерная вспышка, как свет в полной тьме, как белое пятно на черном холсте, как глоток воздуха, когда тебя уже топит. Это было больно, но совсем по-другому — боль нужная, правильная, та, ради которой живут, если уже не осталось ничего. Я резко притянул ее к себе, в одно движение, так, как будто она — мой последний шанс остаться человеком, вцепился в нее с жадностью, как в воздух, как в жизнь, и прижался губами — грубо, с рычанием, с голодом, впился, раздирая ее дыхание, смешивая его с моим, языком пробивая путь внутрь, глубже, сильнее, сжимая ее так, будто хотел вплавить в себя, растворить, забрать. Руки зашли за ее талию, сомкнулись на спине, сдавливая до хруста, прижимая так плотно, что дышать становилось невозможно, но было плевать, потому что это был не поцелуй — это была ярость, жажда, спасение, искупление, и она не отстранялась, наоборот — вцепилась пальцами в мой затылок, притянула, будто боялась, что исчезну, и целовала в ответ, рвано, до стонов, до дрожи, до той самой черты, за которой уже нет слов, нет боли, нет воспоминаний, только пальцы, скользящие по коже, судорожное дыхание, и отчаянное желание быть не рядом — быть внутри, единым целым, без остатка, без границ. Я чувствовал, как она выгибается навстречу, как сжимается в моих руках, как поднимается в ней жар.

Но это, сука, длилось недолго — ее тепло, ее дыхание, ее «я тебя люблю» — все это, как сон, который хочется удержать, но он ускользает сквозь пальцы, потому что прямо в лоб, как лезвием, опять влетело лицо Саши, бледное, мертвое, с закрытыми глазами, и все — как будто кто-то выдернул вилку из розетки, я дернулся, резко отстранился от Кати, тяжело выдохнул и грохнулся спиной в стену, уставившись в потолок, будто там хоть какие-то ответы. В горле встал ком, в висках застучало, как молотки, и я понял — меня отпустило. Алкоголь выветрился. А с трезвостью пришла жажда — убивать, пить, забываться. Я не знаю, когда это закончится, не знаю, сколько еще выдержу, потому что каждый раз, как закрываю глаза, вижу его. Слышу. Чую, как будто он где-то рядом стоит, молчит, смотрит, и вся вселенная ржет надо мной, как будто говорит: «Получай, Леха. За все.»

— Хочешь поговорить об этом? — спросила она тихо, как будто боялась спугнуть, но мне было не до слов.

— Я хочу встретиться с Костей и Серым, — отрезал я, уже поднимаясь на ноги, ощущая, как в груди начинает пульсировать пустота, как голова гудит от внутреннего воя. Мне нужно бухло. Срочно. Мне нужно заткнуть этот гул. Я не алкоголик, нет, но сейчас я трезв, а значит — безоружен. Я пошел к двери, почти не чувствуя пола под ногами, и в тот момент, когда пальцы уже коснулись ручки, ее ладонь резко схватила меня за запястье, сильнее, чем я ожидал, с упрямой женской хваткой, в которой была и мольба, и страх. Я обернулся, зло, резко, почти с рыком, но она не отступила.

— Ты убьешь себя от горя, — сказала она, грустно, сдавленно, и в ее глазах не было осуждения — только потерянность, как будто она понимала, что уже проиграла, но все равно держится.

— Возможно, — ответил я, глядя ей в лицо, как через прицел, — возможно, это именно то, чего я сейчас хочу. — Она сжала пальцы крепче, но руки дрожали.

— Останься, — тихо попросила, и от этих слов меня перекосило, потому что я не мог. Не мог, блядь. Не имел права. Потому что если останусь, сдохну здесь, на этом полу, расплачусь, как баба, вывернусь наизнанку, и все — назад дороги не будет. Я сжал челюсти, так что хрустнуло. Хотел что-то сказать, но во рту пересохло. Весь язык — как пыль. Я не нарик, никогда не был, но сейчас, если мне не влить в себя что-нибудь крепче воздуха — я развалюсь.

— Не могу... не могу! — выдохнул, почти прорычал, вырвался, и, не глядя на нее, выскочил за дверь, захлопнув ее за собой с такой силой, что, наверное, осыпалась штукатурка. Я — козел. Ублюдок. Эгоист. Монстр. Да. И пусть. Но я не могу иначе. Мне нужно найти Андрея. Мне нужно пить. А потом найти Андрея. И уже не говорить. Не разбираться. А делать то, чего, сука, требует каждая клетка во мне. Месть.