Глава 21

Леха

Я шел первым, Серый — в двух шагах позади, прикрывал спину. Так, как мы ходили всегда. Так, как нас научила улица, когда мы еще были пацанами и думали, что знаем жизнь.

Хуй мы тогда знали.

Жизнь — это вот это. Ночь, ржавчина, запах гнилой воды и ощущение, что каждый следующий шаг может стать последним. Жизнь — это когда ты идешь убивать человека, который хотел забрать у тебя все, и не знаешь, вернешься ли домой.

Ствол в руке казался продолжением пальцев. ТТ, старый, проверенный, с которым я прошел столько дерьма, что хватило бы на три жизни. Палец лежал вдоль спускового крючка — не на нем, рядом. Так учил Саша. Так правильно. Так не пальнешь случайно в темноту и не выдашь себя раньше времени.

Саша.

Я сглотнул. Горло сжалось, будто кто-то изнутри затянул петлю. Не думать. Сейчас — не думать. О нем, о гробе. Потом. Все потом. Сначала — дело.

— Леха, — шепот Серого был еле слышен, но я уловил. — Слева, у бочек. Движение.

Я замер. Присел на корточки, вглядываясь в серую муть. Ни хера не видно. Только тени, которые могли быть чем угодно — человеком, мусором, игрой света.

— Уверен?

— Показалось, может. Но я бы проверил.

— Потом. Сначала — яхта.

Мы двинулись дальше. Медленно, как тараканы по стене — шаг, пауза, шаг, пауза. Под ногами хрустело ржавое железо, и от каждого звука сердце подпрыгивало к горлу. Тихо, сука. Тихо. Один лишний звук — и все накроется.

Яхта вынырнула из тумана внезапно, как призрак. Старая посудина, облезлая, с проржавевшим бортом и обрывками веревок, свисающих с мачты. Когда-то, наверное, была красивой. Теперь — плавучий гроб. Символично, блядь.

Я остановился у края причала, прижался к ржавой опоре крана. Серый встал рядом, дышал тихо.

— Там кто-то есть, — прошептал я, кивнув на яхту. — Чувствую.

— Хирург?

— Хуй знает. Может, он. Может, его люди. Может, бомжи ночуют.

Я сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то на палубе. Темно. Ни огонька, ни движения. Но что-то было. Я чувствовал это тем местом, которое не врет — хребтом. Там, где у нормальных людей просто позвоночник, у таких, как я, — датчик опасности. И сейчас он орал на всю катушку.

— Как зайдем? — спросил Серый.

Я осмотрелся. Сходни были подняты — не пройдешь. Оставался борт. Низкий, с той стороны, где корма. Если подтянуться — можно перемахнуть. Но это шум. Это риск.

— С кормы. Ты первый, я прикрываю. Потом ты меня вытягиваешь.

— Принял.

Мы обошли яхту по причалу, прижимаясь к контейнерам. Каждый шаг выверен, каждый вдох — сквозь зубы. Ветер дул с воды, холодный, пронизывающий до костей. Пахло тиной, соляркой и чем-то еще — металлическим, острым. Кровью? Или это мне уже мерещилось?

— Здесь, — шепнул Серый, останавливаясь у кормы.

Борт был низкий, метра полтора. Поручень — ржавый, но вроде крепкий. Серый сунул ствол за пояс, подпрыгнул, ухватился за край. Я присел, подставил плечо — он оттолкнулся, подтянулся, перекинул ногу. Секунда — и он уже на палубе, распластался, как тень.

Тишина.

Он поднял руку — знак, что чисто. Я выдохнул, спрятал ствол, разбежался. Прыжок, руки на поручне — ржавчина впилась в ладони, как наждак. Серый схватил меня за запястье, потянул. Я подтянулся, перевалился через борт, упал на палубу.

Лежал, не дыша. Доски подо мной были мокрые, скользкие. Пахло гнилью и чем-то еще — табаком? Кто-то здесь курил. Недавно.

Серый лежал рядом, ствол уже в руке. Глаза — два белых пятна в темноте. Смотрел на меня, ждал команды.

Я медленно поднял голову. Огляделся.

Палуба была пустой. Ни души. Только тени, только туман, только скрип досок под ветром.

Серый присел рядом, зашептал что-то про фланги, про отход, про то, что надо бы проверить, кто там палит, — но я резко поднял руку.

Он замолк на полуслове.

Я не смотрел на него. Смотрел вниз, на палубу, туда, где мокрые доски блестели в тусклом свете. И там, прямо передо мной — следы. Ботинки. Свежие, четкие, будто кто-то только что прошел. Вода еще не успела впитаться, не успела растечься. Пять минут. Максимум — десять. Здесь был кто-то. Прямо здесь, где мы сейчас.

Я перевел взгляд на Серого. Он тоже увидел. Глаза сузились, челюсть напряглась. Понял без слов.

Мы не одни.

Пистолеты — в руках. Предохранители — сняты. Я поднялся на ноги, медленно, беззвучно. Прижался спиной к облезлой стенке надстройки, слился с тенью. Серый — с другой стороны, зеркально. Два силуэта в темноте, два ствола.

Есть такие моменты, когда время растягивается, как жвачка. Секунда — и ты успеваешь прожить целую жизнь. Вспомнить все: первый поцелуй, первую кровь, первый раз, когда понял, что мир — дерьмо, и ты в нем по уши.

— Разделимся? — одними губами спросил Серый.

Я сжал челюсти. Скулы заныли от напряжения. Разделиться — значит увеличить охват. Значит — быстрее найдем, кто тут шарится. Но и риск выше. Одному легче словить пулю. Одному некому прикрыть спину.

А спина у меня одна. И дырок в ней пока нет. Хотелось бы сохранить эту традицию.

Я качнул головой. Нет. Вместе.

Серый кивнул. Принял.

Мы двинулись вдоль стенки, синхронно. Шаг — пауза — шаг. Дыхание через раз. Пальцы на спусковых крючках, готовые в любую секунду выплюнуть смерть.

И тут я увидел.

Краем глаза. Справа. У входа в каюту.

Тень.

Движение.

Кто-то был там. Прямо за углом. Притаился, ждал. Или тоже крался, как мы.

Серый заметил тоже — я видел, как он напрягся, как его рука дернулась, готовая стрелять. Мы переглянулись. Доля секунды. Все понятно без слов.

Три.

Два.

Один.

Мы рванули из-за угла одновременно, стволы вперед, пальцы на курках. Я увидел силуэт — темный, размытый, — и уже почти нажал, уже почти выпустил пулю в эту тень, когда что-то меня остановило. Не знаю, что. Инстинкт. Чутье. Или просто тупая удача.

Силуэт замер. Его ствол смотрел мне в лицо. Мой — ему. Секунда, растянутая до бесконечности.

А потом я узнал эту рожу.

Демин.

Сальный прищур, вечно помятая морда, шрам на подбородке — память о какой-то давней разборке.

Он тоже узнал меня. Вижу, как глаза расширились, как рука дрогнула, как ствол медленно пошел вниз. Растерянность. Непонимание. И что-то еще — что-то, чего я пока не мог прочитать.

Мы стояли друг напротив друга, как два дебила, которые чуть не пристрелили друг друга в темноте. Серый за моей спиной тяжело дышал — я слышал, как у него срывается дыхание. Тоже, видать, чуть не обосрался.

— Какого хуя? — выдавил я сквозь зубы, опуская ствол.

Демин сглотнул. Кадык дернулся.

— Леха... Ты... Ты как здесь?

— У меня тот же вопрос.

Тишина. Только ветер скрипел снастями, только вода плескалась где-то внизу. Демин смотрел на меня, и в его глазах было что-то... Страх? Вина? Или просто охуение от того, что мы столкнулись здесь, в этой дыре, посреди ночи?

— Это сложно объяснить, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, будто из-под воды.

— А ты попробуй. Коротко. Ясно. Пока я не решил, что ты здесь не просто так.

Он облизнул губы. Нервно. Затравленно.

— Я... Мы ждали кое-кого. Не тебя. Точно не тебя.

— Кого?

Пауза. Слишком долгая. Слишком тяжелая.

— Хирурга, — выдохнул он наконец.

Я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Как будто кто-то повернул ключ в замке, который был заперт много лет. Хирург. Он тоже пришел сюда за Хирургом. Но откуда он знал? Откуда, блядь, он мог знать про это место, про эту ночь, про все это дерьмо?

— Ты один? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет.

— Сколько вас?

Демин замялся. Опять эта пауза, опять это молчание, от которого хотелось врезать ему по роже.

— Четверо. Было четверо.

— Было?

— Мы разделились. Когда услышали машину. Твою машину, как я понимаю.

Я опустил ствол. Не до конца — просто чуть вниз, чтобы он не смотрел ему в лоб. Демин — не враг. По крайней мере, не сейчас. Но доверять ему я тоже не собирался. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

— Кто остальные? — спросил я.

— Свои. Менты. Надежные.

— Менты? — Серый за моей спиной хмыкнул. — С каких пор менты охотятся на Хирурга по ночам, без ордеров и мигалок?

Демин бросил на него взгляд — короткий, острый.

— С тех пор, как это стало личным.

Личным. Вот оно что. У всех здесь что-то личное. У меня — Катя. У него — что? Кого Хирург порезал из его близких? Кого заставил замолчать навсегда?

Я не стал спрашивать. Не время. Не место.

— Где твои люди сейчас?

— На причале.

— Нужно проверить, — сказал я. — Если твои нарвались на Хирурговых — им конец.

Демин не двигался. Стоял, как вкопанный, и я видел, как у него дергается желвак на скуле. Думал о чем-то. Решал. И мне это не нравилось — когда человек слишком долго думает перед тем, как что-то сказать, значит, он собирается сказать дерьмо.

— Черт... — наконец выдавил он, и голос был такой, будто слова застревали у него в глотке. — Раз мы объединяемся против Хирурга...

Он замолчал. Не договорил. Я смотрел на него, ждал продолжения, и внутри уже начинало закипать. Что? Что ты хочешь сказать? Договаривай, сука, не тяни.

И тут Демин повернул голову. Вправо. Ко второму входу в каюту — тому, что вел с другой стороны палубы.

Я среагировал раньше, чем успел подумать. Ствол взлетел, палец лег на курок. Рефлекс. Инстинкт. В такие моменты тело работает быстрее мозга, и слава богу, потому что мозг — он тормоз, он начнет анализировать, взвешивать, а тело просто делает то, что нужно для выживания.

Ожидать можно было чего угодно. Людей Хирурга. Засаду. Ловушку, в которую мы сами залезли, как бараны на бойню. Я был готов ко всему.

Ко всему, кроме этого.

Силуэт появился в проеме медленно. Уверенно. Как человек, который знает, что его ждут. Который не боится пули, потому что... потому что...

Мир остановился.

Я не преувеличиваю. Он просто — остановился. Как пленка, которую поставили на паузу. Как сердце, которое забыло, как биться.

Лицо.

Это лицо.

Эти глаза.

Этот шрам над бровью — память о драке в восемьдесят девятом, когда мы еще были пацанами и делили район с северными.

Саша.

Шурка.

Мой брат.

Мой мертвый брат.

— Блядь... — голос Серого донесся откуда-то издалека, будто из другой комнаты, из другого мира.

Я его почти не слышал. Все вокруг стало ватным, глухим, как будто меня погрузили в воду и держали там, не давая вынырнуть. Звуки — мимо. Запахи — мимо. Только это лицо. Только эти глаза, которые смотрели на меня так, будто... будто он тоже не верил.

Руки затряслись.

Я почувствовал это не сразу — сначала увидел. Увидел, как ствол в моей руке ходит ходуном, как дуло пляшет, не в силах удержать прицел. Мышцы отказывали. Тело предавало. Все, чему я учился годами — держать себя в руках, не показывать слабость, быть камнем — все это осыпалось, как штукатурка со старой стены.

Он стоял передо мной.

Живой.

Дышащий.

Саша.

Которого я похоронил. Над чьим гробом стоял, не в силах произнести ни слова. Чью могилу поливал водкой каждую неделю, разговаривая с холодной землей, как с живым. Которого оплакивал ночами, когда никто не видел, когда можно было наконец разрешить себе быть слабым.

Я винил себя. Каждый день, каждую ночь, каждую ебаную секунду. Думал — если бы я был рядом, если бы не этот Хирург, если бы я раньше понял... Думал — это я его убил. Своим бездействием, своей слепотой, своей тупой верой в то, что все обойдется.

А он стоял здесь.

Живой.

И смотрел на меня.

Рука с пистолетом не опускалась. Не потому что я хотел стрелять — я просто не мог ею управлять. Не мог поверить. Не мог принять. Мозг отказывался обрабатывать информацию, которая противоречила всему, что я знал последние месяцы.

Мертвые не возвращаются.

Мертвые не стоят перед тобой с этим ебаным спокойным взглядом.

Мертвые не...

Чужая рука легла на мою. Аккуратно. Мягко. Опустила ствол вниз, к полу. Демин. Это был Демин. Я видел его краем глаза, но смотрел только на Сашу. Не мог оторваться. Не мог моргнуть. Боялся, что если моргну — он исчезнет. Растворится в тумане, как и положено призракам.

— Потом его убьешь, — сказал Демин. Голос был ровный, почти скучающий. — Щас он нам нужен.

Слова долетели до меня, но смысл не дошел. Какой, нахуй, «потом»? Какой «убьешь»? Какой «нужен»? О чем он вообще говорит? Как можно говорить о чем-то, когда перед тобой стоит человек, которого ты похоронил?

Есть вещи, которые ломают. Не гнут — ломают. С хрустом. С болью. Навсегда. Предательство близкого человека — одна из них. Смерть того, кого любишь — другая. Но когда смерть оказывается ложью... когда тот, кого ты оплакивал, смотрит тебе в глаза и молчит... это не ломает. Это выворачивает наизнанку. Выжигает изнутри. Оставляет пустоту там, где раньше было что-то человеческое.

— У меня дежавю.

Голос. Его голос. Хриплый, низкий, братский — тот самый голос, который я слышал тысячи раз и думал, что никогда больше не услышу. Голос, от которого кровь застыла в венах, а в груди что-то лопнуло — тихо, беззвучно, как нарыв, который прорвался внутрь.

Дежавю.

У него, блядь, дежавю.

Я знал, о чем он. Помнил тот день, как будто это было вчера. Пожар на складе. Здание, которое рушилось, как карточный домик. Я только вышел из тюрьмы — три года. Думал, что потерял все. Думал, что никто меня не ждет. А потом — дым, огонь, и он. Посреди этого ада. Живой. Мой брат, которого я не видел три года и думал, что больше никогда не увижу.

А сейчас...

Сейчас те же чувства. Тот же удар под дых. Та же невозможность вдохнуть.

Только острее.

В сто, в тысячу раз острее.

Потому что тогда я просто не видел его. А сейчас — я видел его смерть. Я стоял над его гробом. Я бросал землю на крышку и слышал, как она стучит — глухо, мертво, окончательно. Я пил неделями, пытаясь забыть этот звук. Я просыпался ночами с его именем на губах и понимал, что некому больше ответить.

Я хоронил его, сука.

А ему — дежавю.

Ему весело.

У него ебаное дежавю, как будто это игра, как будто можно вот так — умереть и воскреснуть, а потом стоять и смотреть с этим спокойным выражением лица, будто ничего не произошло.

Внутри поднималось что-то черное. Густое. Горячее. То ли ярость, то ли боль, то ли все вместе, смешанное в один ядовитый коктейль. Я смотрел на него и не знал, что хочу больше — обнять или убить. Разрыдаться или разорвать на куски.

Он был жив.

Все это время — жив.

А я... я умирал каждый день. Умирал, глядя в пустоту. Умирал, виня себя. Умирал, зная, что не смог защитить единственного человека, которого называл братом.

И он это знал.

Знал — и молчал.

Знал — и позволил мне умирать.

Это... это было хуже предательства. Хуже лжи. Хуже всего, что я мог представить.

Это была смерть. Настоящая. Только умер не он.

Умер я.

В тот день, когда бросил первую горсть земли на его гроб.