Глава 20

Саша

Туман жрал все — свет, звук, воздух. Жрал и не давился. Я стоял у ржавого борта, смотрел в эту серую пасть и думал о том, что мертвым быть — проще. Мертвым не нужно принимать решений. Мертвым не нужно ждать, пока твой лучший друг узнает, что ты его предал. Не предал — спас. Но разве Леха почувствует разницу? Разве для него это будет что-то, кроме ножа в спину?

Демин курил рядом, сплевывая в воду. Двое ментов — Гриша и Толик — проверяли стволы в тени крана. Все как в старые времена: ржавчина, сырость, запах солярки и ожидание, от которого сводит челюсть.

— Сколько еще? — спросил Демин, не глядя на меня.

Я посмотрел на часы. Стрелки еле ползли, будто и им было страшно.

— Скоро. Катя должна выйти. Хирург увидит ее, поверит, что она одна, и тогда мы его берем.

— «Берем», — хмыкнул Демин, выбрасывая окурок за борт. — Ты так говоришь, будто это поход в магазин за хлебом. Ты вообще знаешь, сколько у него людей?

Знал. Конечно, знал. Мы две недели собирали информацию по крупицам, как археологи — кости динозавра. Хирург не дурак. Хирург — хуже. Он умный псих, а это самая опасная комбинация, которую можно встретить в этой жизни. Умный псих не делает ошибок на эмоциях. Он делает их, когда слишком уверен в себе.

— Шестеро, может, восемь, — сказал я. — Двое снайперов на крышах складов. Еще двое — в машине у выезда. Остальные — с ним, на яхте.

— И ты думаешь, мы вчетвером это вывезем? — Гриша подошел ближе, сунув ствол за пояс. Лицо у него было серое, как этот туман. Не от страха — от недосыпа. Мы все не спали уже трое суток.

— Не вчетвером. Катя — приманка. Она выходит, он показывается, мы работаем. Главное — чтобы он поверил, что она пришла сама.

— А если не поверит?

Я не ответил. Потому что «если не поверит» — это не вариант. Это конец. Для всех.

Толик щелкнул затвором, проверяя патрон.

— Слышь, Саш, а Леха точно не знает, что ты живой?

Вопрос ударил под дых. Не потому что неожиданный — потому что правильный. Леха не знал. Леха похоронил меня. Настоящие похороны, с гробом, с венками, с этой ебаной «Седой ночью», которую крутили на весь двор. Я стоял в двух кварталах, в машине с тонировкой, и смотрел, как мой брат — не по крови, по жизни — стоит над пустой ямой и не плачет. Леха никогда не плачет. Он просто каменеет. Становится таким, будто внутри выключили свет. И я это сделал. Я выключил в нем этот свет.

— Не знает, — сказал я глухо. — И не должен узнать. Пока все не закончится.

— А потом?

— Потом он меня убьет.

Сказал это спокойно, как факт. Как «завтра будет дождь» или «зимой холодно». Леха меня убьет — не сразу, не физически. Он убьет меня взглядом, молчанием, тем, как отвернется и уйдет, не сказав ни слова. И это будет хуже любой пули.

Демин хмыкнул, закуривая новую сигарету.

— Ну, ты оптимист, я смотрю.

— Я реалист, Дема. Есть вещи, которые не прощают. Даже если делаешь их ради человека. Особенно — если ради него.

А еще меня не простит моя принцесса.

Тишина повисла между нами, густая, как этот туман. Где-то вдалеке скрипнул металл — краны, ветер, или что-то другое. Нервы натянулись, как струны.

— Катя точно придет? — спросил Гриша тихо, будто боялся спугнуть что-то.

— Придет. Она же мать. А мать ради ребенка пойдет хоть в ад, хоть к Хирургу — разницы никакой.

Я думал о ней. О том, как Хирург поставил ее перед выбором, которого не должно существовать ни для одного человека. Убей одного — или потеряешь всех. Какая-то библейская хуйня, только без бога и без надежды на чудо.

Она выбрала меня. Вернее — она выбрала мою «смерть». Потому что я мог исчезнуть. Потому что у меня нет семьи, нет детей, нет того, что держит на земле. Кроме Алины. Я мог стать призраком — и стал.Ради Лехи. Ради пацана.

— Движение, — вдруг сказал Толик, вскидывая бинокль. — У въезда. Машина.

Сердце дернулось. Рано. Слишком рано. Катя должна была прийти пешком, с другой стороны, через старый склад. Не на машине. Не через главный въезд.

— Какая машина?

— Темная. «Девятка», кажется. Или «Приора». Не разберу в тумане.

Я сжал челюсть так, что зубы заныли. Что-то было не так. Что-то шло не по плану. Я чувствовал это кожей, хребтом, каждым нервом, который уже третьи сутки не знал покоя.

Машина у въезда остановилась. Фары погасли. Двери открылись — я видел это даже сквозь туман, видел силуэты, которые выходили в серую муть.

Четыре силуэта. Черные, размытые туманом, как тени из кошмара. Двигались уверенно, слаженно — не как случайные прохожие, не как местные алкаши, которых иногда заносило на причал за дешевым портвейном. Эти знали, куда идут. И это было хуже всего.

— Люди Хирурга, — выдохнул Гриша, и я услышал, как он снял пистолет с предохранителя.

Сердце заколотилось где-то в горле. Рано. Слишком, блядь, рано. Они не должны были появиться до одиннадцати. До появления Кати. Все было рассчитано — минута в минуту, шаг в шаг. А теперь какие-то уроды ломают нам всю схему.

— Может, разведка? — предположил Демин, щурясь в туман. — Проверяют периметр перед приездом босса?

— Может, — процедил я сквозь зубы. — А может, нас уже срисовали.

Толик дернулся, потянулся к рации на поясе — и в этот момент его локоть задел фонарь, стоявший на ржавом ящике у борта. Тот качнулся, упал — и, сука, включился. Яркий, режущий луч полоснул по туману, как нож по маслу, выхватив из темноты кусок причала, нашу яхту, наши ебучие рожи.

— Твою мать! — рявкнул я, бросаясь к фонарю.

Толик уже хватал его трясущимися руками, тыкал в кнопку, но тот, как назло, не вырубался. Демин подскочил, выдернул фонарь из его рук, ударил о борт — раз, два — и свет погас.

Тишина.

Такая тишина, от которой в ушах звенит. Мы замерли, вжавшись в тени, как крысы в щель. Секунда. Две. Пять. Ничего. Никакого движения, никаких криков, никаких выстрелов.

Я медленно выдохнул. Может, не заметили. Может, туман сожрал свет раньше, чем он добрался до них. Может.

— Какого хуя?! — прошипел я, разворачиваясь к Толику. — Руки дырявые?! Ты, блядь, мент или кто? Нас из-за тебя сейчас на куски порвут!

Толик побледнел, желваки заходили.

— Случайно, Саш... Я не...

— Случайно?! — Я схватил его за грудки, притянул к себе. — Случайно — это когда ты в магазине сдачу неправильно дал. А здесь, сука, война. Здесь «случайно» — это пуля в башку. Понял?!

Гриша положил руку мне на плечо.

— Саш, хорош. Не время.

Я отпустил Толика, отвернулся. Руки тряслись. Не от злости — от адреналина, который хлестал по венам, как кипяток. Все шло наперекосяк. Все, что мы планировали, рассыпалось, как песок между пальцами.

— Где Катя? — спросил Демин. — Она уже должна была выйти на связь.

Я посмотрел на часы. Без пятнадцати. Через пятнадцать минут она должна появиться у старого склада, пройти мимо контейнеров, выйти на открытое пространство — и тогда Хирург увидит ее. Поверит. Выйдет.

Но эти четверо... Если это его люди — они могли ее перехватить. По дороге, в переулке, где угодно. Катя шла одна, без оружия, без прикрытия. Так было нужно. Так было правильно. Хирург не должен был заподозрить.

А теперь я стоял здесь и понимал, что, возможно, отправил на смерть женщину своего лучшего друга.

Меня скрутило изнутри. Знаете это чувство — когда кишки будто в узел завязываются, и ты не можешь ни вдохнуть, ни выдохнуть, только стоишь и смотришь, как все летит в пропасть? Вот оно. Прямо сейчас. Во мне.

Я же ее сюда привел. Я придумал этот план. Я сказал ей: «Ты сможешь». Я, блядь, пообещал, что все будет хорошо. А теперь она где-то там, в этом тумане, одна, и я даже не знаю — жива ли.

Демин затянулся сигаретой, выдохнул дым в туман.

— Есть два варианта. Первый — она просто опаздывает. Второй — ее взяли.

— Если взяли — мы уже трупы, — ровно сказал Толик, все еще бледный после моей вспышки. — Хирург вытрясет из нее все. Про нас, про план, про то, что ты живой.

— Заткнись, — процедил я.

Но он был прав. Конечно, был прав. Катя — не солдат. А Хирург... Хирург умеет задавать вопросы. Так умеет, что люди сами начинают выворачиваться наизнанку, лишь бы он остановился.

Я знал про него достаточно. Знал, откуда погоняло. Знал, что он резал людей не ради информации — ради удовольствия. Что у него в подвале нашли тела с такими ранами, от которых даже опытные опера блевали. Что он называл это «операциями» и вел записи, как настоящий врач.

И вот к этому человеку я отправил Катю.

Безоружную.

С верой в мой ебаный план.

Знаете, есть моменты в жизни, когда ты понимаешь, что совершил непоправимое. Не ошибку — непоправимое. Когда уже поздно что-то менять, поздно извиняться, поздно молиться. Можно только стоять и смотреть, как последствия твоих решений разворачиваются перед тобой, как поезд, летящий под откос.

Вот я и стоял. Смотрел в туман. И чувствовал, как внутри что-то медленно умирает.

— Движение, — вдруг сказал Гриша, вскидывая бинокль. — Те четверо. Разделились.

Я подобрался.

— Куда пошли?

— Двое влево, к контейнерам. Двое вправо, обходят яхту с тыла.

Классика. Охват с двух сторон. Если это Хирурговы — они нас окружают. Берут в клещи. Через пять минут мы будем как в мышеловке.

— Уходим? — спросил Толик, и в его голосе я услышал то, чего меньше всего хотел услышать — надежду на отступление.

— Нет.

— Саш, их там хуй знает сколько. Мы же не камикадзе.

— Я сказал — нет.

Развернулся к нему, посмотрел в глаза. Он отвел взгляд первым.

— Если мы уйдем — Катя труп. Если она еще жива — она придет сюда. И никого не застанет. Только Хирурга и его мясников. Понял? Мы остаемся.

Демин хмыкнул, проверяя обойму.

— Ну, хоть умрем не зря.

— Умирать будем потом. Сначала — работа.

Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. ПМ, старый, верный, с царапиной на рукояти. Сколько раз он меня выручал? Не сосчитать. Может, и сегодня выручит. А может — нет.

В тумане что-то скрипнуло. Металл о металл. Где-то справа, за ржавыми бочками.

Мы переглянулись.

— Гриша, на позицию. Толик — прикрываешь левый фланг. Дема — со мной.

Они растворились в тумане, как призраки. Тихо, без лишних слов. Хорошие ребята. Надежные. Жаль, если сегодня ляжем вместе.

Я двинулся вперед, вдоль борта яхты. Ствол в руке, палец на спусковом крючке. Туман лез в глаза, в легкие, в голову. Видимость — метра три, не больше. Каждый шаг — как в пустоту.

Есть такая штука — предчувствие. Не мистика, не херня из фильмов. Просто тело знает раньше, чем мозг. Чувствует опасность кожей, хребтом, каждой клеткой. И сейчас мое тело орало: «Беги!». А я шел вперед.