Глава 26

Леха

Холод.

Первое, что я почувствовал — холод. Ледяной, пронизывающий до костей, до самой души. Вода обняла меня, как могила, — черная, беспросветная, бездонная.

Тишина.

После грохота боя, после криков и выстрелов — абсолютная, звенящая тишина. Только стук собственного сердца в ушах. Только шум крови в висках. Только мысль — одна, единственная, бьющаяся в черепе, как птица в клетке.

Катя.

Найти. Спасти. Любой ценой.

Я нырнул глубже.

Глаза открыты, но толку — ноль. Темнота. Густая, вязкая, как чернила. Не видно ни хера — ни своих рук, ни дна, ни неба. Только черная бездна со всех сторон.

Где она?

ГДЕ?!

Паника накатывала волнами — горячими, удушающими, несмотря на ледяную воду. Я греб руками, ногами, рвался вниз, в эту тьму, и не находил ничего. Пустота. Везде — пустота.

Секунды.

Каждая секунда — это воздух в ее легких. Воздух, которого становится все меньше. Каждая секунда — это жизнь, которая утекает, как песок сквозь пальцы.

Я терял ее.

С каждым ударом сердца, с каждым гребком — терял. И не мог найти.

Воздух в моих легких тоже заканчивался. Грудь сдавило, горло сжалось. Тело кричало — наверх, наверх, дыши! — но я не слушал. Не мог. Не имел права.

Если она умрет — я умру тоже.

Это — факт. Простой и страшный, как пуля в лоб.

— Добрый день. Я ваш новый учитель литературы. Екатерина Сергеевна.

***

— Девочка, — добавляю тише, почти ласково, но с нажимом, — этот район таких, как ты, даже не жует. Сразу глотает.

***

— Не смотри так. Мне тяжело вести себя с тобой… профессионально.

— А я че? Я вообще молчу, как образцовый. Сижу, дышу, не вякаю.

***

И тут — я увидел.

Волосы.

Светлые, развивающиеся в воде, как водоросли. Едва различимые в этой тьме — но они были. Она была.

Надежда.

Она вспыхнула в груди — горячая, яркая, ослепительная. Вспыхнула — и придала сил. Я рванулся вниз, к ней, к этому светлому пятну в черноте.

Ближе.

Еще ближе.

Она была без сознания. Голова откинута, глаза закрыты, тело безвольное, как у куклы. Руки все еще связаны за спиной. Веревка тянулась куда-то вниз, в темноту.

Я схватил ее. Обнял. Прижал к себе.

Живая?

Пожалуйста, пусть будет живая.

Начал тянуть вверх — к свету, к воздуху, к жизни. Но она дернулась. Остановилась. Будто кто-то держал ее снизу.

Веревка.

Чертова веревка застряла. В камнях? В обломках? Неважно. Она держала Катю, не пускала наверх, тянула обратно — в темноту, в смерть.

НЕТ!

Я рванул — изо всех сил, до хруста в плечах. Ничего. Держит. Крепко, намертво.

Паника превратилась в ужас.

Чистый, первобытный ужас, от которого хочется орать — но орать нельзя, потому что вода, потому что глубина, потому что воздуха уже нет.

Легкие горели. Диафрагма дергалась, требуя вдоха. Еще секунда — и тело возьмет свое. Вдохнет воду. И тогда — конец. Для обоих.

Я дергал веревку. Рвал. Грыз бы зубами, если бы мог. Но она не поддавалась.

Катя.

Моя Катя.

Умирает.

Прямо сейчас, в моих руках.

И я ничего не могу сделать.

Это было хуже боли. Хуже страха. Хуже смерти. Это было — бессилие. Абсолютное, тотальное бессилие, которое выжигало изнутри.

И тут — силуэт.

Тень в воде, движущаяся ко мне. Быстро, уверенно. Я не видел лица, но знал.

Саша.

Он подплыл, вытащил нож и полоснул по веревке. Раз. Другой. Третий.

Веревка лопнула.

Катя дернулась вверх — освобожденная, легкая. Саша подхватил ее с другой стороны. Мы рванули наверх — вместе, синхронно, из последних сил.

Свет.

Далекий, тусклый, но — свет. Поверхность. Жизнь.

Мы вынырнули одновременно.

Воздух ворвался в легкие — резко, больно, как удар ножом. Я кашлял, хрипел, захлебывался — но держал ее. Не отпускал. Не мог отпустить.

— Катя! — орал я, хватая ртом воздух. — КАТЯ!!!

Она не отвечала. Голова безвольно откинулась, лицо белое, губы синие.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Трап! — голос Саши рядом, тоже хриплый, сорванный. — Они спустили купальный трап! Туда, Леха! Быстро!

Я не соображал. Просто плыл — туда, куда он показывал. Одной рукой греб, другой держал Катю. Не отпускал.

Трап — металлическая лестница, свисающая с борта яхты. Я видел ее как сквозь туман. Доплыл. Схватился. Начал подниматься — с ней на руках, шатаясь, падая, поднимаясь снова.

Кто-то помог сверху — Костя? Влад? Неважно. Руки подхватили Катю, вытащили на палубу. Я вылез следом — мокрый, окровавленный, едва живой.

Упал рядом с ней на колени.

— Катя...

Вокруг — тишина. Странная, неестественная. Бой закончился — когда? Трупы на палубе, наши стоят вокруг, смотрят. Но я не видел никого. Только ее.

Она не дышала.

Грудь не поднималась. Глаза закрыты. Губы — синие, как у покойника.

Нет.

— НЕТ!!!

Я начал давить. На грудь, на сердце — как учили, как видел в кино, как делают, когда человек умирает. Раз-два-три-четыре-пять. Ладони на груди, ритмично, сильно.

— Давай! — рычал я. — Давай, блядь! Дыши!

Наклонился, вдохнул воздух ей в рот. Снова давить. Снова дышать.

Ничего.

— ДЫШИ!!!

Голос сорвался. Я орал — на нее, на себя, на весь этот ебаный мир.

— Открой глаза! Слышишь меня?! ОТКРОЙ ГЛАЗА!!!

Давить. Дышать. Давить. Дышать.

Ничего.

Я ударил кулаком по палубе — так, что костяшки хрустнули.

— Катя! Пожалуйста! Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня!

Давить. Дышать.

— Ты нужна мне! Слышишь?! Ты нужна Лешке! Он ждет тебя дома! Ты обещала вернуться!

Давить. Дышать.

Слезы текли по щекам — я не замечал. Голос превратился в хрип, в рыдание, в вой раненого зверя.

— Не уходи... Пожалуйста... Я не могу без тебя... Не могу...

Чья-то рука легла мне на плечо. Серый.

— Леха... — голос тихий, осторожный. — Леха, хватит. Она...

— ОТЪЕБИСЬ!!! — я оттолкнул его так, что он отлетел на метр. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! ОНА ЖИВА! ОНА БУДЕТ ЖИТЬ!

Снова давить. Снова дышать. Снова, снова, снова.

— Катя... Катенька... Пожалуйста... Я люблю тебя... Слышишь? Люблю... Всегда любил... Всегда буду...

Голос уже не слушался. Сплошной хрип, сплошные слезы. Я давил на ее грудь — уже без надежды, уже понимая, что поздно, что все, что она ушла...

***

— Я люблю тебя, Кать... так люблю, что аж страшно.

— Пацанская любовь, она, наверное, смешная, да? — тихо продолжил я.

***

— Посадят, Кать… — сказал я, глядя ей в глаза, полные ужаса, — но я буду знать, что ты жива. Что тебя не убил твой муж. Что ты больше не живешь в страхе. Что можешь дышать, делать что хочешь.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! — истерично кричала она, дрожа в моих руках, — ты сядешь в тюрьму! НЕТ! Леша! Нет!!!

***

И тут — она дернулась.

Кашель.

Хриплый, судорожный, выворачивающий наизнанку.

Вода хлынула у нее изо рта — много, страшно много. Она закашлялась, задергалась, тело выгнулось дугой.

Все замерли.

Я замер.

Мир замер.

Она открыла глаза.

Мутные, непонимающие, полные ужаса — но живые. Живые, блядь, живые!

Я подхватил ее, приподнял, положил себе на колено — так, чтобы вода могла выйти. Она кашляла, задыхалась, хватала ртом воздух. А я держал ее лицо в ладонях и смотрел — не мог оторваться, не мог поверить.

— Катя... — прошептал я. — Катенька...

Ее взгляд сфокусировался. На мне. Губы дрогнули — попытка улыбки.

— Леша...

Голос — едва слышный, сиплый. Но это был ее голос. Ее.

Живая.

Она живая.

Я прижал ее к себе. Крепко, до боли, до хруста. Уткнулся лицом в ее мокрые волосы и зарыдал.

Не заплакал — зарыдал. Как ребенок. Как не рыдал никогда в жизни.

— Господи... Господи, спасибо... Спасибо...

Я не верю в бога. Никогда не верил. Но в тот момент — благодарил. Кого угодно. Что угодно. За то, что она здесь. За то, что дышит. За то, что живая.

Вокруг стояли наши. Молча. Никто не двигался, не говорил. Просто стояли — и смотрели.

А я держал ее.

И знал — больше никогда не отпущу.

Никогда.

Есть вещи, которые меняют человека навсегда. Не война, не тюрьма, не смерть близких. А момент, когда ты понимаешь — чуть не потерял. На волосок. На секунду. На одно биение сердца.

И этот момент остается с тобой. Врезается в душу, как клеймо. Напоминает — каждый день, каждый час, каждую минуту — что имеет значение. И что — нет.

Катя была живая.

Хирург был мертв.

Мы победили.

Но победа... победа имела вкус слез. Горьких, соленых, смешанных с морской водой.

***

Демин.

Это он подкинул мне ту стрелу. Ту самую, которую я вогнал Хирургу в горло.

Об этом мне сказал Костя — потом, когда все закончилось, когда Катю завернули в сухое одеяло, когда я наконец смог оторваться от нее хотя бы на минуту.

— Он стоял у двери, — рассказывал Костя, прикуривая дрожащими пальцами. — Смотрел, как вы катаетесь. Потом увидел стрелу на палубе — ту, что выпала у кого-то из наших. Поднял. И толкнул ногой. К тебе.

Я молчал. Слушал.

— А потом достал рацию и вызвал подкрепление. Ментовское. Сказал координаты, сказал, что Хирург здесь. Сказал — срочно.

Демин.

Предатель, который сливал нас с самого начала. Который смотрел Саше в глаза и врал — день за днем, месяц за месяцем.

И он же — подкинул мне оружие в решающий момент. Вызвал кавалерию. Спас, может быть, всех нас.

Не знаю, как это назвать. Искупление? Раскаяние? Или просто момент, когда человек понимает, что зашел слишком далеко, и пытается хоть что-то исправить?

Не мне судить.

Я не судья. Я — такой же грешник, как и он. Такой же человек, который делал страшные вещи ради тех, кого любит. Разница только в том, что мне повезло больше. Мою семью не держали в заложниках. Мне не присылали пальцы в конвертах.

Тишина на палубе, когда я делал Кате искусственное дыхание, — она была не случайной.

Крысы сбежали с корабля.

Люди Хирурга — те, кто еще мог двигаться, — попрыгали за борт, как только поняли, что их босс мертв. Наши успели пристрелить на лету. Кто-то доплыл до берега — или не доплыл, хуй знает, вода была ледяная. Остальные сдались, когда услышали сирены.

Подкрепление прибыло через двенадцать минут после звонка Демина. Три катера береговой охраны, два вертолета, хуева туча ментов в бронежилетах. Как в кино.

Тело Хирурга забрали первым.

Оказалось, он был на первом месте в списке разыскиваемых. Федеральный уровень, международные ордера, Интерпол — весь набор. За ним охотились годами. И вот — нашли. Мертвого, изуродованного, с десятком дырок в теле.

Мою работу.

Саша потом за такое точно светит повышение. Внеочередное звание, медаль, может, даже какая-нибудь премия. Я ответил, что если ему не дадут хотя бы майора — я лично приду в его контору и придушу каждого, кто отвечает за награды.

Он рассмеялся.

Первый раз за эту ночь — рассмеялся.

Костя рассказал, как они попали на яхту.

Когда Хирург снялся с якоря раньше времени, все поняли — план накрылся. Мы с Сашей уже висели на веревке над водой, а остальные стояли на причале и смотрели, как яхта уходит.

— Влад первый сообразил, — говорил Костя. — Сказал — ищем лодку. Любую. Хоть корыто дырявое.

Они нашли. Старый рыбацкий баркас, привязанный у дальнего края причала. Мотор не работал, но весла были. Четверо здоровых мужиков — Костя, Влад, Гриша, Толик — гребли как проклятые, пока не содрали ладони в кровь.

— Думали — не догоним, — Костя затянулся, выпустил дым. — А потом яхта остановилась. Якорь бросили. Мы подошли с темной стороны, зацепились за корму.

— А потом услышали стрельбу, — продолжал Костя. — И рванули наверх. Дальше ты знаешь.

Я знал.

Стрела в голову того, кто держал Катю. Арбалетный выстрел Влада — точный, ювелирный, в сантиметре от ее виска. «Я профи в этом», — сказал он тогда. Профи, блядь. Чуть не поседел от этого профи.

Двое ментов Саши — Гриша и Толик — оказались не такими уж бесполезными, как думал Демин. Гриша завалил троих, пока поднимался по лестнице. Толик прикрывал отход, когда люди Хирурга поперли из всех щелей.

— Не для уличных войн заточены, — передразнил я Демина, когда узнал.

Саша только покачал головой.

— Он много чего говорил. Не все — правда, как мы уже поняли.

Да. Не все.

Но кое-что — было. И с этим нам еще предстояло разобраться.

Мать Демина нашли через три часа.

Живую.

Ее держали в подвале какого-то склада на окраине города. Связанную, напуганную, но целую. Без пальца на левой руке — того самого, который Хирург прислал сыну в конверте.

Демина я больше не видел. Саша сказал — его забрали на допрос. Долгий, тяжелый, с протоколами и адвокатами. Что с ним будет — не знаю. Тюрьма? Условный срок? Программа защиты свидетелей?

Мне было плевать.

Почти.

Он предал нас. Это факт. Но он же — спас. Тоже факт. И я не знал, какой из них перевешивает.

Может, никакой.

Может, жизнь — это не весы, где добро на одной чаше, а зло на другой. Может, это просто... хаос. Бардак. Куча дерьма, в которой каждый барахтается как может.

И судить других — последнее дело.

Потому что сам — не лучше.

Серый сломал два ребра и получил ножевое в плечо. Костя — сотрясение и рассеченная бровь. Влад — ни царапины, сука, как заговоренный. Гриша — простреленное бедро, но жить будет. Толик — вывих челюсти от чьего-то кулака.

Я... я был похож на отбивную. Порезы, ушибы, рана на боку, которую пришлось зашивать прямо на палубе. Голова гудела, как колокол. Ребра трещали при каждом вдохе.

Но я был жив.

Катя была жива.

И это — единственное, что имело значение.

Саша… Саша был жив.

Знаете, что я понял той ночью?

Понял, что есть вещи важнее мести. Важнее справедливости. Важнее всей этой хуйни, которой мы занимаемся — разборки, войны, кровь за кровь.

Семья.

Вот что важно. Люди, которых ты любишь. Люди, ради которых готов умереть — и ради которых стоит жить.

Хирург мертв. Его империя рухнула. Все, кто шел за ним, — либо в земле, либо в наручниках.

А я сидел на палубе, прижимал к себе жену и думал только об одном.

Домой.

К Лешке.

К нормальной жизни — если у таких, как я, она вообще бывает.

Рассвет застал нас на воде. Розовый, нежный, издевательски красивый после всей этой ночи крови и смерти. Я смотрел на него — и не чувствовал ничего.

Только усталость.

И облегчение.

И что-то похожее на надежду — маленькую, хрупкую, как первый луч солнца над черной водой.

Мы выжили.

Все, кто имел значение, — выжили.

И это было больше, чем я смел надеяться.

Гораздо больше.