Глава 25

Леха

— Ты ведь понимаешь, — продолжал Хирург, выпрямляясь, — что она умрет у тебя на глазах? Медленно. Красиво. Я дам тебе посмотреть, как вода забирает ее. Как она захлебывается, тянет руки вверх, зовет тебя. А ты будешь стоять здесь и смотреть. Бессильный. Сломанный.

Я молчал. Смотрел на него — и видел только красное. Кровь, которая скоро зальет эту палубу. Его кровь.

— Знаешь, что она кричала, когда мои люди забирали ее? — Он склонил голову, будто вспоминая что-то приятное. — Твое имя. Снова и снова. «Леша, Леша, Леша». Как молитву. Как будто ты мог ее услышать.

Катю дернули — резко, грубо. Она вскрикнула, покачнулась на краю. Один из ублюдков держал ее за волосы, второй — за связанные руки.

И тут я зарычал.

Не закричал — именно зарычал. Звук, который вырвался из моего горла, был нечеловеческим. Животным. Звуком зверя, у которого отнимают детеныша.

— СУКА! ОТПУСТИ Ее! Я ТЕБЯ НА КУСКИ ПОРВУ! КИШКИ ТВОИ НАМОТАЮ НА КУЛАК! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МРАЗЬ?!

Я рванулся вперед — снова, опять, в десятый раз. Плевать на пушку у затылка. Плевать на смерть. Только вперед, только к ней...

Удар.

Тяжелый, глухой. По тому же месту на затылке. В глазах потемнело, мир поплыл, как отражение в воде. Я упал на четвереньки, еле удержался, чтобы не рухнуть лицом в палубу. Кровь текла по шее — теплая, липкая.

Но я не отключился.

Не дам. Не сейчас. Не пока она там.

— Упрямый, — констатировал Хирург без злости. Даже с каким-то уважением. — Это хорошо. Значит, будешь долго смотреть.

Он повернулся к Кате, открыл рот, чтобы сказать что-то еще...

И тут — звук.

Свист.

Короткий, резкий, как рассеченный воздух.

Тело позади меня дернулось. Тот, что держал пистолет у моего затылка, — дернулся, захрипел и рухнул на палубу.

Все обернулись.

Из его горла торчала стрела. Толстая, металлическая, с зазубренным наконечником. Арбалетная стрела — та самая, из гарпунного ружья, которым мы стреляли в яхту.

Кто-то попал. Чисто. Прямо в кадык.

Наши.

Они здесь.

Секунда — все, что у меня было. Одна ебаная секунда, пока все смотрели на труп.

Саша использовал ее первым.

Он взорвался, как пружина. Тот, что прижимал его к палубе, не успел среагировать — Саша крутанулся, выбил колено, перехватил руку с пистолетом. Хруст — и запястье сломано. Крик — и ствол уже у Саши.

Выстрел.

Второй охранник — тот, что держал Сашину руку, — отлетел назад с дырой во лбу.

— СЕЙЧАС! — заорал я, вскакивая на ноги.

Мир взорвался.

Выстрелы — отовсюду. Из тумана, из темноты, с нижних палуб. Наши были везде — как призраки, как ангелы смерти, которых никто не звал, но которые пришли.

Я увидел Костю — он вылетел из-за надстройки, два ствола в руках, глаза бешеные. Стрелял на бегу, не целясь — и попадал, сука, каждый раз.

— КОСТЯ! — проорал я. — ДЕМИН! ДЕМИНУ НЕ ДОВЕРЯТЬ! ПРЕДАТЕЛЬ!

Он кивнул — коротко, на бегу. Понял.

Слева — Гриша и Толик, менты Саши. Один прикрывал, второй стрелял. Профессионалы. Может, не для уличных войн, но справлялись.

Справа — Влад. Спокойный, как всегда. Двигался между укрытиями, снимал цели одну за другой. Машина. ебаная машина для убийства.

Но Хирург...

Хирург исчез.

Я крутанулся, искал его в этом хаосе — не нашел. Сука! Ускользнул, как всегда. Как таракан, который прячется, когда включают свет.

Потом. Сначала — Катя.

Она все еще была там, у края. Двое держали ее — один уже смотрел в сторону боя, второй тянул ее назад, к двери.

Я побежал.

Сквозь пули, сквозь крики, сквозь весь этот ад. Побежал к ней — единственной точке в этом хаосе, которая имела значение.

Десять метров.

Пять.

Откуда-то сбоку вылетела тень. Здоровый бык, которого я не заметил. Он врезался в меня, сбил с ног, мы покатились по мокрой палубе. Кулак прилетел в скулу — искры из глаз. Я ответил — локтем в висок. Он охнул, но не отпустил.

Мы катались, как два зверя. Били, рвали, душили. Дождь хлестал по лицам, кровь мешалась с водой.

Нож.

Он выхватил нож — я увидел блеск в полутьме. Лезвие полоснуло по ребрам — резко, горячо. Боль вспыхнула, как огонь. Я чувствовал, как кровь течет по боку, но адреналин глушил все.

Перехватил его руку, вывернул. Хруст — сустав вышел из чашечки. Он заорал, нож выпал. Я подхватил — и воткнул ему в шею.

По самую рукоять.

Он захрипел, задергался, кровь хлынула мне на руки. Я смотрел ему в глаза — и видел, как из них уходит жизнь. Медленно. Неотвратимо.

Готов.

Я оттолкнул тело, вскочил на ноги. Ребра горели, каждый вдох — как стекло в легких. Но плевать. Плевать на боль, плевать на кровь, плевать на все.

Катя.

Только Катя.

Я развернулся — и увидел.

Того, что тащил ее к двери, уже не было. Влад снял его — чисто, в затылок. Тело лежало у порога, как мешок с мусором.

Но второй...

Второй держал ее. Прижал к себе, как щит. Пистолет у ее виска.

И… Стрела вошла ублюдку прямо в голову.

Я даже не успел моргнуть — только свист, глухой удар, и его отбросило назад. Через леер. За борт. Всплеск — и тишина.

Катя потеряла равновесие. Качнулась — и у меня сердце снова рухнуло в пятки. Но она упала на колени. На палубу. Не за борт. Не за ним.

Я выдохнул.

И тут же развернулся к Владу, скрежеща зубами.

— Ты был в сантиметре, блядь, от ее головы, — процедил я, глядя на него так, будто готов был убить на месте.

Влад даже не дрогнул. Спокойный, как всегда. Как ебаный робот.

— Я профи в этом, — только и ответил он.

Профи он. Сука. Профи.

Но времени ругаться не было.

Потому что я увидел его.

Хирург.

Он появился с другой стороны палубы — вынырнул из тумана, как призрак. Двигался к Кате, которая все еще стояла на коленях, связанная, беспомощная. И за ним... за ним шли люди. Много. Слишком много.

Откуда?!

Их было больше. Гораздо больше, чем мы думали. Они перли изниоткуда — из дверей, из люков, из каждой щели этой проклятой яхты. Как тараканы. Как крысы с тонущего корабля, только наоборот.

Позади загрохотали выстрелы — наши сцепились с новой волной. Крики, мат, звон металла о металл.

Я видел только одно.

Хирурга.

И Катю.

Я рванул к нему. Ноги несли сами — по мокрой палубе, по крови, по трупам. Быстрее. Еще быстрее.

Он услышал. Обернулся. Вскинул пистолет — и выстрелил.

Пуля просвистела в сантиметре от моего бока. Я почувствовал жар — горячий воздух, опаливший кожу сквозь одежду. Но не боль. Не попал.

Нет.

Не «не попал».

Не захотел попасть.

Я видел это по его лицу. По этой ебаной усмешке. Он мог всадить пулю мне между глаз — и мы оба это знали. Но он играл. Даже сейчас, даже в этом аду — он, сука, играл.

Его рука потянулась вниз — к веревке, которая лежала на палубе. Веревка, привязанная к Кате. Один рывок — и она полетит за борт.

Нет.

НЕТ!

Нож покинул мою руку раньше, чем я успел подумать. Полетел, вращаясь, — как дротик, как молния, как сама смерть.

И попал.

Лезвие вошло в его ладонь — насквозь, до самой рукояти, пригвоздив руку к палубе.

Он закричал.

Впервые за все это время — закричал. От боли. Чистой, животной боли, которая прорвалась сквозь его маску.

Я пролетел оставшиеся метры и врезался в него всем телом.

Мы рухнули на палубу — он подо мной, я сверху. Его здоровая рука метнулась к поясу — нож, еще один нож, откуда у него столько ножей?! — и полоснула меня по предплечью.

Боль вспыхнула — острая, жгучая. Кровь брызнула на его лицо. Но я не остановился. Не мог остановиться.

Перехватил его руку, выкрутил. Он извернулся — как змея, как угорь, — и сбросил меня с себя. Вскочил на ноги, выдернул нож из ладони с хрипом, который больше походил на рык.

Кровь текла по его руке, капала на палубу. Но он стоял. И улыбался.

— Неплохо, Лешенька, — прохрипел он. — Неплохо. Давно никто не делал мне больно.

Я поднялся на ноги. Тяжело, с трудом. Ребра горели, предплечье горело, все тело горело. Но я стоял. И смотрел на него.

— Это только начало, — прохрипел я в ответ. — Я тебя на куски разберу. Медленно. Как ты любишь.

Он рассмеялся. Хрипло, болезненно.

— Ты? Меня? Да ты едва на ногах держишься.

— Хватит, чтобы тебя закопать.

Он бросился на меня — быстро, неожиданно. Я едва успел отшатнуться, но его кулак все равно прилетел в челюсть. Искры из глаз, мир накренился.

Ответил — апперкот в печень. Он охнул, согнулся. Я добавил коленом в лицо — хруст, кровь из носа.

Но он не упал.

Перехватил мою ногу, дернул — и я полетел на спину. Мокрые доски ударили в лопатки, вышибли воздух из легких. А он уже был сверху, уже давил, уже тянулся ножом к моему горлу.

Я перехватил его запястье — обеими руками, из последних сил. Лезвие дрожало в сантиметре от кадыка.

— Знаешь, что я сделаю с твоей женой, когда ты сдохнешь? — прошипел он, вдавливая нож ниже. — Знаешь, как долго она будет кричать?

— Ты сдохнешь раньше, — прохрипел я сквозь зубы.

— Не думаю.

Нож пошел ниже. Я чувствовал, как острие царапает кожу. Еще миллиметр — и все.

Рванулся в сторону — всем телом, из последних сил. Скинул его, перекатился. Лезвие полоснуло по боку — не глубоко, но кровь хлынула, теплая, липкая.

Но я не остановился.

Выбил ногой нож из его руки — тот улетел куда-то в темноту. Вскочил на ноги, шатаясь.

Он тоже поднялся. Лицо — маска из крови. Нос сломан, губа рассечена. Но глаза — все те же. Мертвые, стеклянные, полные ненависти.

— Упрямый ублюдок, — выплюнул он вместе с кровью.

— От такого же слышу.

Он бросился снова. Я ушел в сторону, но недостаточно быстро — его кулак врезался в раненый бок. Боль взорвалась, как граната. Я согнулся, задохнулся.

И тут — удар.

Что-то тяжелое обрушилось на мою голову. Железяка? Труба? Хуй знает. Мир вспыхнул белым, потом черным. Колени подогнулись.

Упал.

Перекатился — на автомате, на инстинкте. Что-то просвистело над головой — он бил снова, этой же железякой, и промахнулся на волосок.

Я схватил первое, что попалось под руку — обломок какой-то трубы, ржавый, тяжелый. Отбил следующий удар. Металл зазвенел о металл — искры брызнули в темноте.

Удар. Блок. Удар. Уклон. Удар.

Мы кружили по палубе — два окровавленных зверя, два хищника, которые не могут отступить. Дождь хлестал по лицам, смывая кровь, но она текла снова и снова. Моя. Его. Уже не разберешь.

Он замахнулся — широко, с размаха. Я нырнул под удар, врезался ему в живот плечом. Мы снова полетели на палубу, покатились, сцепившись.

Его рука нашла мою шею. Стиснула. Давила, вминала кадык в позвоночник. В глазах потемнело, воздух кончился.

— Сдохни, — прошипел он мне в лицо. — Сдохни уже, мразь.

Я видел его глаза — близко, в упор. Видел в них смерть. Свою смерть.

Но вместо страха чувствовал только одно.

Ярость.

Моя рука нашла что-то на палубе. Осколок. Кусок стекла? Железа? Неважно. Острое. Это все, что имело значение.

Я вогнал это ему в бедро.

По самое основание.

Он заорал, хватка ослабла. Я вырвался, откатился в сторону, хватая ртом воздух. Легкие горели, горло горело, все горело.

Он снова налетел.

Откуда-то взялись силы — у него, не у меня. Врезался, сбил с ног, и мы покатились по палубе. Моя голова ударилась об угол какого-то ящика — тупая боль взорвалась в черепе, искры посыпались из глаз. Мир поплыл, расфокусировался, как старая пленка.

Но я еще был здесь. Еще держался.

Он навалился сверху — весь в крови, своей и моей, с лицом, искаженным яростью. Уже не человек — зверь. Загнанный, раненый, смертельно опасный.

И он орал.

Орал что-то нечленораздельное, брызгая слюной и кровью. Одна рука сжимала нож — тот самый, который я выбил минуту назад, откуда он его взял?! — и давила вниз, к моему горлу. Лезвие дрожало в сантиметрах от кожи.

Я держал его запястье обеими руками. Из последних сил. Из того, чего уже не осталось.

Но силы уходили.

Вытекали — вместе с кровью из раненого бока, из порезанного предплечья, из разбитой головы. Я чувствовал, как мышцы сдают. Как пальцы немеют. Как лезвие — миллиметр за миллиметром — приближается к горлу.

И тут я увидел.

Его вторая рука.

Она тянулась в сторону. К веревке. К той самой веревке, что была привязана к Кате.

Сердце загудело — не забилось, а именно загудело, как движок на пределе. В ушах зазвенело. Время замедлилось, растянулось, превратилось в густой кисель.

Секунда.

Одна ебаная секунда — это все, что ему нужно.

Дотянется до веревки. Дернет. Катя полетит за борт — связанная, беспомощная, в ледяную воду. И в ту же секунду — нож войдет мне в горло.

Два трупа. Одним движением.

Красиво. Даже для него — красиво.

Жизнь пронеслась перед глазами.

Не вся — обрывками. Вспышками. Первая встреча с Катей. Встреча с сыном. Саша, молодой, без шрамов, смеется над какой-то хуйней. Мама — давно, гладит меня по голове. И даже отец, который научил стоять за себя.

Все это — за долю секунды. За тот миг, когда лезвие уже царапало кожу, а его пальцы уже касались веревки.

Вот и все.

Мать твою.

Вот и все.

Мой взгляд — последний, как мне казалось — упал на Катю.

Она стояла. На ногах. Непонятно как, непонятно откуда взялись силы — но она стояла. Связанные руки, растрепанные волосы, кровь на лице. И глаза — огромные, полные ужаса, направленные на меня.

И тут я услышал.

Звук.

Что-то покатилось по палубе. К моей голове. Маленькое, металлическое, со стуком по мокрым доскам.

Стрела.

Наша стрела. Та самая, из гарпунного ружья. Кто-то толкнул ее ко мне.

Мгновение.

Все решилось в одно ебаное мгновение.

Я ударил его ногой в пах — снизу вверх, со всей силы, которая еще оставалась. Он охнул, хватка на ноже ослабла — на секунду, на полсекунды.

Этого хватило.

Моя рука метнулась к стреле, схватила, развернула острием вверх.

И вогнала ему в горло.

Насквозь.

Так, что наконечник вышел с другой стороны — из затылка, с хрустом, с фонтаном крови, который ударил мне в лицо.

Его глаза расширились. Рот открылся — беззвучно, потому что горла больше не было. Только дыра. Только кровь — горячая, липкая, заливающая мне лицо, шею, грудь.

Он захлебывался.

Собственной кровью. Собственной блядской кровью, которой он пролил столько чужой.

Я смотрел ему в глаза. Смотрел, как из них уходит жизнь. Медленно. Неотвратимо. Как гаснет свет в окне.

И не чувствовал ничего.

Ни радости. Ни облегчения. Только пустоту.

Скинул его с себя — он рухнул на палубу, как мешок с мясом. Дергался еще, конвульсии, агония — но это уже было неважно. Он был мертв. Или умирал. Одно и то же.

Я встал над ним. Выдернул стрелу из его горла — с мокрым чавканьем, с новым фонтаном крови.

И вонзил снова.

В грудь.

— Это за Катю.

Выдернул. Вонзил.

— За Лешку.

Выдернул. Вонзил.

— За Сашу.

Снова. И снова. И снова.

— За всех, кого ты убил. За всех, кого покалечил. За всех, чьи жизни ты сломал, ублюдок!

Я бил, и бил, и бил. Стрела входила в мертвое тело — в живот, в ребра, в лицо. Кровь летела во все стороны, мешалась с дождем, заливала палубу. Я орал что-то — не слова, просто звук, крик раненого зверя, который наконец добрался до своего мучителя.

— ЛеХА!!!

Голос.

Сашин голос.

Он пробился сквозь красную пелену, сквозь рев в ушах, сквозь безумие.

Я замер. Стрела в руке — мокрая, скользкая от крови. Тело подо мной — изуродованное, неузнаваемое месиво.

Хирург мертв.

Мертв.

Но...

Веревка.

Мое сердце остановилось.

Я посмотрел туда, где должна была стоять Катя.

Ее не было.

Веревка — та самая, привязанная к ней — тянулась к краю палубы и уходила за борт.

Он успел.

Он, сука, успел дернуть.

— КАТЯ!!!

Крик вырвался из горла — нечеловеческий, разрывающий. Я вскочил на ноги, но они подкосились, и я упал. Снова вскочил — и побежал.

Побежал — хотя тело отказывало. Побежал — хотя кровь хлестала из ран. Побежал — хотя мир плыл перед глазами.

К борту.

К краю.

К ней.

— НЕТ! НЕТ! БЛЯДЬ, НЕТ!!!

Паника. Чистая, абсолютная паника, которая сжимала сердце железной рукой. Которая не давала дышать, думать, существовать.

Она там.

В воде.

Связанная.

Тонет.

Умирает.

Прямо сейчас — пока я бегу, пока падаю, пока пытаюсь добраться — она захлебывается ледяной водой и зовет меня.

Зовет — а я не слышу.

Есть страх. Обычный, человеческий страх — когда боишься боли, смерти, темноты. С ним можно жить. Можно справиться.

А есть то, что я чувствовал сейчас.

Это не страх.

Это — разрыв. Разрыв души пополам. Ощущение, что внутри что-то лопнуло, порвалось, умерло. Что ты уже мертв — просто тело еще не знает.

Я добежал до борта.

Перегнулся, вглядываясь в черноту.

Ничего.

Только волны. Только дождь. Только тьма.

— КАТЯ!!!

Голос сорвался, превратился в хрип. Я звал — и не слышал ответа.

Потому что его не было.

Я прыгнул.

В темноту. В холод. В неизвестность.

За ней.

Потому что если она умрет — я умру тоже.

Вода ударила в лицо — ледяная, обжигающая. Легкие сжались, тело свело судорогой. Но я нырнул.

Глубже.

В темноту.

За ней.