Глава 24

Леха

Еще один всплеск, еще одна рыба в море. Не жалко. Таких, как он, не жалко.

Дверь открылась тихо — петли смазаны, ни скрипа. Внутри — коридор. Узкий, тесный, с обшарпанными стенами и тусклыми лампами, которые мигали, будто вот-вот сдохнут. Воняло сыростью, соляркой и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным. Как в морге.

Мы шли медленно. Шаг — пауза — шаг. Стволы впереди, пальцы на курках. Каждая тень — потенциальный враг. Каждый звук — потенциальная смерть.

Первый этаж — пусто. Ни души, ни движения. Только гул двигателя где-то внизу и плеск воды за бортом.

Лестница наверх. Узкая, крутая, с ржавыми перилами. Мы поднимались, прижавшись к стенам, контролируя углы. Как учили. Как делали сотни раз.

Второй этаж.

Тишина.

Странная, склизкая тишина, от которой волосы вставали дыбом. Как будто кто-то специально выключил звук. Как будто весь мир затаил дыхание, ожидая чего-то.

Лампы здесь мигали сильнее — рваный, нервный свет, который резал глаза. Двери по обе стороны — закрытые, глухие. За любой из них мог быть человек с оружием. Или никого. Или ловушка.

Мы прошли коридор. Медленно, осторожно. Ничего. Пусто.

Слишком пусто.

Где они все?

Лестница на третий. Последний.

Мы были на полпути, когда дверь наверху распахнулась.

Я замер. Саша замер. Стволы вскинуты, пальцы на курках.

Силуэт в проеме. Здоровый, широкоплечий. Глаза расширились от удивления — он не ждал нас здесь. Не ждал, что смерть придет снизу.

Думать было некогда.

Мы выстрелили одновременно.

Два хлопка — почти слились в один. Мужик дернулся, схватился за грудь, рухнул назад. Кровь брызнула на стену, на потолок, на дверной косяк.

Все. Тишина закончилась. Теперь они знают.

— Вперед! — рявкнул я.

Мы перепрыгнули через тело, взлетели по лестнице, вырвались на верхнюю палубу.

И тут мир обрушился.

Ветер ударил в лицо — резкий, злой, с солью и дождем. Небо разверзлось, как будто кто-то наверху решил, что мало нам проблем, — холодные струи хлестали по лицу, по рукам, заливали глаза. Туман сгустился, превратился в серую стену, сквозь которую не видно ни хера.

Погода знала. Чувствовала. Понимала, что сегодня здесь прольется кровь — и решила соответствовать.

Мы стояли на открытой палубе, мокрые, с оружием наготове, и вглядывались в эту серую муть. Ничего. Никого. Только дождь, только ветер, только скрип снастей.

Тишина.

Гробовая, мертвая тишина, которая была хуже любого крика.

Мы сделали несколько шагов вперед. Медленно, осторожно. Спина к спине, как учили. Контроль периметра.

И тут я услышал.

Щелчок.

Знакомый, металлический звук. Предохранитель. Кто-то снял предохранитель — и этот кто-то был позади.

Мы развернулись одновременно — и замерли.

Трое.

Три силуэта в дожде, три ствола, направленные нам в лица. Мокрые, злые, с глазами хищников, которые загнали добычу в угол.

Блядство.

Откуда? Как? Мы же проверяли...

И тут — голос. Позади. Спокойный, насмешливый, с той интонацией, от которой хочется блевать.

— Вовремя как никогда.

Меня передернуло.

Не от холода — от этого голоса.

Хирург.

Мы медленно повернулись.

Невысокий, худой, с лицом, которое можно было бы назвать обычным, если бы не глаза. Глаза — мертвые, стеклянные, как у куклы. В них не было ничего — ни страха, ни злости, ни радости. Пустота. Черная, бездонная пустота.

И улыбка. Тонкая, ехидная, от которой хотелось врезать ему по роже.

— Пушки на пол, — сказал он, и улыбка стала шире. — Медленно. Без глупостей.

Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Переглянулся с Сашей — в его глазах была та же ярость, то же бессилие, что и у меня.

Трое сзади. Хирург впереди. Мы в ловушке.

Как?

Как он узнал?

Я медленно опустил руку, положил ствол на мокрую палубу. Саша — тоже. Мы выпрямились, подняли руки.

Хирург смотрел на нас с тем выражением, с каким энтомолог смотрит на бабочку, которую собирается наколоть на булавку. Интерес. Предвкушение. Никакого уважения.

— Знаешь, Леша, — сказал он, делая шаг ближе. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал. — Я ждал этой встречи. Долго ждал. Планировал. Готовился. И ты не разочаровал.

Я молчал. Смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, древнее.

— Скоро вернусь, — продолжил он, разворачиваясь к двери. — Пусть мой друг пока не даст вам скучать.

Друг?

Какой, нахуй, друг?

Хирург исчез за дверью. И в ту же секунду из той же двери вышел...

Нет.

Нет, блядь, нет.

Демин.

Он стоял в дверном проеме, мокрый, с пустым лицом, с глазами, которые не смотрели нам в глаза. Просто стоял и молчал.

Я перевел взгляд на Сашу — и увидел то, чего никогда раньше не видел. Шок. Настоящий, глубокий шок, от которого лицо становится серым, а руки начинают трястись.

— Какого... — Саша сглотнул, голос сорвался. — Нет. Демин, мать твою.

Это было не утверждение. Это была мольба. Просьба сказать, что это неправда. Что это ошибка. Что человек, которому он доверял, которого знал столько лет, не мог...

— У меня не было выбора, — сказал Демин. Голос дрожал, руки — тоже. — Не было! Моя мать у него. Понимаешь? Он забрал ее. Сказал — либо я помогаю, либо она...

Он не договорил. Не смог.

Саша тяжело выдохнул. Грудь ходила ходуном, как после спринта.

— Твоя рация, — сказал он глухо. — Все это время... Ты сливал ему информацию?

Демин сглотнул. Кадык дернулся.

— Моя рация была подключена к его частоте. Таким был договор. Он слышал все. С самого начала. Каждое наше слово, каждый план...

— Ты...

Саша шагнул вперед — и тут же замер, потому что трое сзади навели на него стволы.

— ДЕМИН, МАТЬ ТВОЮ! — рявкнул он так, что, казалось, дождь на секунду замер. — СТОЛЬКО ЛЕТ, БЛЯХА! СТОЛЬКО еБАНЫХ ЛЕТ!

Голос сорвался на хрип. На крик раненого зверя.

— Ты учил меня! В ментовке, когда я был зеленым щенком, ты учил меня! Как держать ствол, как работать с информаторами, как выживать в этом дерьме! Ты был мне... — Он задохнулся, не смог закончить.

Демин стоял, опустив голову. Не оправдывался больше. Просто стоял и принимал.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Я все знаю, Саш. Но что я мог сделать? Что?! Она — единственный человек, который у меня остался. Единственный. И он... он прислал мне ее палец. В конверте. С запиской: «Следующим будет ухо».

Тишина.

Только дождь. Только ветер. Только стук наших сердец.

Я смотрел на Демина и чувствовал... что? Злость? Разочарование? Или что-то похожее на понимание?

Потому что я знал. Знал, что сделал бы на его месте. Если бы Хирург держал Катю. Если бы прислал мне палец Лешки. Я бы взял своих гребаных друзей и покончил с хирургом. Что собственно мы и собирались сделать.

Саша стоял, тяжело дыша. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с чем-то еще — я не был уверен, слезы это или просто вода.

— Сколько? — наконец спросил он. Голос мертвый, пустой. — Сколько он держит ее?

— Два месяца, — ответил Демин. — С самого начала. С того дня, как ты пришел ко мне с этим планом.

Два месяца.

Все это время Демин был двойным агентом. Все это время Хирург знал каждый наш шаг. Видео со «смертью» Саши, инсценировка похорон, план с Катей — он знал все. Играл с нами, как кошка с мышами.

И мы, идиоты, думали, что умнее.

— Прости, — сказал Демин. Тихо. Без надежды на прощение. — Прости, Саш. Я...

— Заткнись, — оборвал его Саша. — Просто заткнись.

Демин замолчал.

Дверь открылась, и Хирург вернулся.

Он кивнул Демину — коротко, без слов. Тот опустил голову и скрылся внутри, как побитая собака. Предатель. Трус. Человек, которому Саша доверял больше, чем себе.

Теперь мы остались одни. Мы — и он. И трое его псов с пушками.

Хирург подошел ближе. Медленно, не торопясь, с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто держит все карты. Сунул руки в карманы пальто, посмотрел на меня — сверху вниз, с легкой усмешкой.

Я смотрел на него с ненавистью. С той черной, густой ненавистью, которая не дает дышать. Которая требует крови. Которая готова убить голыми руками, зубами, чем угодно.

— Помнишь, — начал он, и голос был спокойным, почти дружелюбным, — когда ты убил моего брата? Я предупредил тебя о последствиях.

Его брат.

Сукин сын.

Сукин сын Демин, из-за которого наш план полег.

— Я обещал, что заставлю тебя страдать, — продолжил Хирург, и улыбка исчезла. Голос стал серьезным, тяжелым. — Долго. Мучительно. Так, чтобы ты молил о смерти, а я не давал ее тебе.

Плевать.

Пусть делает что хочет. Пусть режет, пусть жжет, пусть ломает кости одну за другой. Я выдержу. Я выдерживал и не такое. Главное — Катя дома. Главное — Лешка в безопасности. Главное...

И тут я услышал.

Голос.

Ее голос.

Тихий, сдавленный, полный ужаса. Откуда-то изнутри, из-за двери, из той тьмы, где прятался Хирург.

— Леша...

Мир остановился.

Сердце упало куда-то в пятки, пробило палубу, ушло на дно моря. Легкие сжались, отказались работать. В ушах зазвенело — громко, пронзительно, как сирена.

Нет.

Нет, блядь, нет.

Только не это.

— Катя, — вырвалось из меня. Хрипло, сломано, как у умирающего.

Я рванулся вперед — не думая, не соображая, просто на инстинкте, на том животном порыве, который сильнее разума. Рванулся — и тут же получил удар по затылку.

Мир вспыхнул белым. Потом — черным. Колени подогнулись, я рухнул на мокрую палубу, уперся руками, чтобы не упасть лицом. В голове гудело, перед глазами плыли круги.

Краем сознания услышал возню рядом — Саша пытался что-то сделать, дернулся, но его повалили, прижали к палубе. Кто-то наступил ему на спину, кто-то заломил руку.

А потом — холодное дуло у моего затылка. Металл, мокрый от дождя. Палец на курке. Одно движение — и все.

Но мне было плевать.

Потому что передо мной — ее вывели.

Катя.

Моя Катя.

Ее вели двое — держали под руки, тащили, как куклу. Руки связаны за спиной, веревка врезалась в кожу. Волосы мокрые, прилипли к лицу. Платье — то самое, в котором я видел ее утром, — порвано, испачкано. На щеке — синяк. На губе — кровь.

Она плакала.

Наши взгляды встретились.

И в этот момент что-то внутри меня сломалось. Не треснуло — сломалось. С хрустом, с болью, с ощущением, что больше никогда не будет целым.

Столько всего хотелось сказать. «Люблю». «Подожди». «Я сейчас помогу». «Все будет хорошо». Слова толпились в горле, давились друг другом, рвались наружу — но выходил только хрип. Сдавленный, животный хрип раненого зверя.

Блядь.

БЛЯДЬ!!!

Как?! Как он ее забрал?! Она должна была быть дома, с Лешкой, за закрытой дверью! Она обещала! Я заставил ее обещать!

А он... он, сука, все знал. С самого начала. Знал, где она будет. Знал, когда ее взять. Знал все — благодаря Демину, благодаря этой ебаной рации, благодаря тому, что мы, идиоты, думали, что умнее.

Ее подвели к краю палубы. К тому месту, где леер обрывался, где внизу была только черная вода — холодная, готовая сожрать и не подавиться.

Один толчок — и она полетит вниз. Связанная, беспомощная. Утонет за секунды.

— Отпусти ее, — прохрипел я, не сводя с нее глаз. — Клянусь, я выпотрошу твои кишки. Даже с того света достану. Клянусь.

Хирург рассмеялся. Тихо, почти нежно — как смеются над глупым ребенком, который грозит взрослому.

— Ты, Лешенька, уже ничего не сделаешь. Ты на коленях, с пушкой у затылка, мокрый, жалкий. Какой, к черту, тот свет?

— Поверь, ублюдок, — прохрипел Саша откуда-то сбоку, вжатый лицом в палубу, — он достанет тебя с того света. Я лично помогу.

Хирург перевел на него взгляд. Усмехнулся.

— А, воскресший. Красивый трюк с похоронами. Жаль, что бесполезный.

Он повернулся обратно ко мне. Подошел ближе, присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргал.

— Знаешь, что самое сладкое в мести? — спросил он почти интимно, будто делился секретом. — Не боль. Не кровь. Не крики. Самое сладкое — это когда человек понимает, что он бессилен. Когда он видит, как забирают все, что он любит, и не может ничего сделать. Вот это, — он ткнул пальцем мне в грудь, — вот это — настоящее страдание.

Я смотрел на него. На это лицо, которое должно было быть мертвым. На эти глаза, в которых не было ничего человеческого.

И чувствовал только одно.

Ненависть.

Такую чистую, такую абсолютную, что она выжигала все остальное. Страх, боль, отчаяние — все сгорело в этом пламени. Осталась только ненависть. И решимость.

Я убью его.

Не знаю как. Не знаю когда. Но убью. Даже если для этого придется вырвать ему горло зубами. Даже если придется умереть и вернуться. Я найду способ.

А пока...

Пока я смотрел на Катю. На женщину, которую любил больше жизни. На мать моего ребенка. На ту, ради которой был готов на все.

Она смотрела на меня в ответ. И в ее глазах я читал то же самое.

Любовь.

Ту самую, которая не нуждается в словах. Которая живет даже тогда, когда все рушится. Которая сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой смерти.

«Держись», — сказал я ей глазами.