Глава 7

Леша

— Владислав, — сказал Атаман, чуть повернувшись вбок, — это моя правая рука. Леша. И парни, что помогают нам в поисках Хирурга — Сережа и Костя. — Я кивнул, просто, без слов, глаза держал на этом Владиславе, и с первого взгляда понял — не пацан с улицы. Молодой, да. Лет двадцать семь максимум, руки — без следов грубой жизни, но глаза... Глаза были такие, будто он уже сотню раз хоронил друзей, а сам каждый раз возвращался. Затаившийся тип. С другой стороны у стены стояла Злата — Атамановский якорь. Не просто телка, а личная тень. Ни один мускул не двигался, но в позе — сто процентов готовность.

Влад взял сигарету, закурил не спеша, обвел нас всех взглядом — без страха, скорее как доктор в приемной — кто, сука, первый на вскрытие. Атаман, как всегда, делал паузу, будто растягивал момент, потом добавил: — И, да… Владислав тоже моя правая рука. Та самая, о которой я вам рассказывал. Про него и говорил, что знает кое-что о той четверке отбросов. И об одной бабе. Ценная информация, — он произнес это будто с улыбкой, но с таким холодом, что у кого-то слабонервного могла бы и челюсть свести. Я чуть не плюнул ему в рожу. Слишком легко он играл в загадки, когда речь шла о крови.

— Думаю, вам есть о чем поговорить, — добавил он, и, повернувшись, махнул рукой, как директор в кабинете, — я буду в баре на первом этаже. Если что — найдете. И ушел.

Я сел на диван, развалился вроде бы расслабленно, но держал взгляд на Владе, не мигая, как будто пытался выжечь в нем ответы без слов. Серый занял место рядом, на подлокотнике, привычно, с видом будто ему тут и карты сдавали. Костя остался стоять, как бетонный столб, уперевшись в стену, и наблюдал. Первым молчание нарушил Влад.

— С такой правой рукой, Атаман и инвалидом может стать, — сказал он холодно, затягиваясь сигаретой.

Меня удивила самоуверенность Влада. Ни один мускул не дернулся. Он не отшатнулся, не ухмыльнулся, просто чуть склонил голову.

— Не переживай, у него их две, как он сказал. Так же быстро, как ты здесь появился — так же быстро и покинешь нас.

Голос у меня был спокойный, ровный. Ответ не был угрозой — он был напоминанием. Влад усмехнулся. Потом взгляд снова стал холодным.

— Я вам не враг, — сказал он. — Мы все с вами в одной лодке. Поэтому грести мне придется веслом, как и вам. Только не по вашим указам. По моим.

Серый медленно повернул к нему голову, сбросил пепел с конца сигареты.

— Слышь, тебе не кажется, что ты слишком говорливый, дядя? — лениво спросил он.

Я сжал зубы, чуть наклонился вперед.

— Думаешь, нарисовался тут с гениальным планом? —

— Думаю, что знаю, о чем говорю, — не сбиваясь, ответил Влад, — потому что видел все своими глазами.

И тут в комнате наступила такая тишина, как будто каждый услышал, как стрелка на часах перескочила. Мы с Костей переглянулись. Серый вытянул губы в тонкую линию, будто приценивался — стрелять или дать договорить. Я же продолжал смотреть прямо в глаза этому Владу и ждал, когда он скажет то, за что его можно будет либо уважать, либо забить. Потому что в этой комнате остались только два варианта — либо он один из нас, либо следующий, за кем мы пойдем.

Влад

Сигареты купил как обычно — без слов, без улыбки, мелочь не забрал. Кассирша что-то пробубнила под нос, но я уже выходил, щелкнув зажигалкой прямо в дверях. Улица была мокрая после утреннего дождя, асфальт блестел как стекло, в котором отражались фонари, грязь и лица. Я вышел за угол, втянул дым — крепкий, горький, как вечер после дерьмового дня, и тут его увидел. Замер. Стоял у машины, как будто случайно, но сигарета в пальцах догорела почти до фильтра, а он не курил. Просто держал. Хирург. Урод с руками мясника и глазами священника. Перед ним стоял кто-то другой, одетый странно: широкие плечи, шея как у борца, а на нем форма разносчика пиццы — кепка, термокороб за спиной, дурацкий логотип. Он выглядел нелепо, как броневик, заклеенный жвачкой. Я сделал шаг в тень, спрятался за угол и наблюдал. Хирург не говорил. Мужик в форме — тоже. Просто смотрели друг на друга. Потом мимо них прошел третий — худощавый, незаметный, в серой куртке и темной кепке. Прошел будто бы случайно, чуть задел плечо хирурга, тот еле заметно дернулся, но мужик тут же обернулся, выдохнул:

— Ой, извините…

И положил руку на его плечо. Всего на долю секунды. Мгновение. Контакт — и исчез. И ушел, растворился между машинами. Это бы никто не заметил. Никто, кроме тех, кто знает, что такое передача на улице. Не по голосу, не по лицу, а по движению. Одним пальцем, мягко, точно, почти нежно. Он передал ему что-то. Бумажку? Флешку? Код? Да что угодно. Все было слишком правильно, слишком вымерено. Именно поэтому я не повелся. Не отвел глаз. Не сделал вид, что ничего не видел. Слишком чисто. Хирург затушил сигарету, бросил бычок под колеса. Осмотрелся, как крыса у мусорного контейнера — быстро, резко, и метнулся к машине. Разносчик уже сидел за рулем, мотор загудел. Хирург плюхнулся рядом, и машина тронулась, тихо, как будто не хотела, чтобы ее слышали. Я метнулся к своей, открыл дверь, прыгнул внутрь, завел, вдавил педаль — ровно настолько, чтобы не спалиться, но не потерять. Они выехали в сторону центра. Я включил фары, держался на расстоянии. Отражение их фар прыгало по лужам.

Я ехал за ними долго, слишком долго, и если бы не железная привычка держать нервы в узде, давно бы уже свернул к чертовой матери — просто чтобы не спалиться, не засветиться, не дать им понять, что у них за спиной кто-то дышит. Но как раз в тот момент, когда я почти решился свернуть, они сами подрулили в сторону — аккуратно, без поворотников, как будто просто задумались или вспомнили, что что-то забыли. Машина ушла в сторону частных гаражей, старых, облезлых, с выцветшими номерами, с зашарпанными дверьми, на которых десятилетиями собирается ржавчина. Я проехал чуть дальше, не включая поворот, заглушил мотор, выскочил, хлопнув дверью ровно настолько, чтобы не было слышно, и двинулся к гаражам пешком — быстрым шагом, потом почти бегом, по теням, по краю забора, пока не увидел, как их машина остановилась у шестого бокса. Номер — жирная краска, покосившаяся цифра, будто кто-то бил по ней ногой. Из гаража вышел мужик с тряпкой в руке. Вытирал пальцы, длинные, костлявые, и очень хотелось думать, что это машинное масло. Только я таких рук насмотрелся. Не похожи они на руки автослесаря.

Хирург вылез из машины первым, как и положено — неспешно, с достоинством, как будто приехал на встречу с равными. Следом — разносчик пиццы. Только вот на этот раз он уже не играл своего клоуна. Скинул с себя все это дерьмо — куртку, кепку, термосумку — и оказался под ней в черной рубашке, выглаженной, как у официанта на поминках. Хороший, конечно, отвлекающий маневр, но, по мне, до боли прозрачный. Для кого спектакль? Для Атамана? Или есть кто-то выше? Кто-то, кому нужны такие дешевые трюки, кто наблюдает издалека? А может, просто мания величия, и он кайфует от собственной многослойности. Я наблюдал, не дыша, глаза не отрывая. Возле них уже нарисовался тот самый парень в серой куртке и кепке — тот, что сделал передачу хирургу у машины. Опять здесь. Значит, звено. Они разговаривали, я не слышал ни слова, но видел, как двигались руки — спорили, жестикулировали, кто-то не соглашался. Хирург стоял глухо, чуть склонив голову, как будто слушал, но не слышал. В этот момент с гаража вышла девушка. Я ее увидел, и мне на миг показалось, что кто-то выстрелил мне в грудь. Молодая, красивая. Светлые волосы — не крашеные, натуральные, длинные, легкие, развеваются от ветра. В руках — красный платок, видно, только что сняла с головы. Губы сжаты, руки обвивают себя, будто пытается согреться, но не холодно ей. Это страх. Или стыд. Или все сразу. Не выглядела как одна из них. Вообще. Но и не была пленницей. Не рвалась убежать, не искала глазами помощь. Стояла с ними. Значит, не просто так. Не случайно. Не мимо. И все же в ней была трещина. Что-то, что выбивалось из всей картины. Они стояли, говорили, потом один за другим — все зашли внутрь гаража. Просто исчезли за железной дверью. И тут я рванул. Развернулся, полетел обратно к машине, в голове уже крутилось: "Атаман. Немедленно. Люди. Жарим точку". Мы вернулись туда минут через пятнадцать. Состав — рабочий. Без паники. Но когда мы подъехали, все уже было по-другому. Машины не было. Ни их, ни следов. Гараж номер шесть — дверь чуть приоткрыта. Тишина такая, что звенит в ушах. Мы зашли внутрь. Внутри — Только женщина. Пожилая. С короткой стрижкой и в старом халате, вытирает тряпкой детский велосипед. Красный. Колеса в пыли. Она подняла на нас глаза — и я увидел зрачки. Они расширились, как у лани в фаре. Я спросил:

— Здесь были люди. Мужики. Девушка. Один в черной рубашке. Видела?

Она покачала головой.

— Нет. Никого не было.

Голос дрогнул, но не фальшиво.

Смотрела честно. Пугливо, но без вранья. Я умею читать такие взгляды. И почему-то, как бы странно это ни звучало, я поверил. Она и вправду не знала, что здесь только что стояли те, за кем мы охотимся. Значит, они умеют прятаться. Значит, они передвигаются. Значит, точка была временной. Маска. Следов нет. Только запах железа, немного машинного масла… и женские духи, сладкие, дешевые, но не ее. Девчонки.