Бонус

Пять недель спустя

Среди высоких стен светлого холла полно народа. Мне приходится обойти несколько человек, чтобы добраться до главного выхода из медицинского центра. Провожу в этом заведении несколько часов к ряду, начиная с самого утра. И единственное, чего действительно хочется — оказаться снаружи как можно быстрее, поэтому, оказавшись на крыльце, на какое-то время я банально замираю. Прикрываю глаза, впитывая в себя иллюзорное ощущение свободы, и жадно вдыхаю морозный уличный воздух.

Зачем я сюда приходила?

Исполнить самый страшный грех из всех возможных, что прежде я ещё не совершала. Но я стараюсь больше не вспоминать об этом. Забыть, как страшный сон. И не концентрироваться на том, что будет, когда Маркус узнает… Маркус. Стоит подумать о мужчине, чья фамилия этим вечером должна стать и моей, как внутренности сдавливает спазмом. Нет, приступ мимолётной паники накрывает не потому, что моя фантазия и представление ближайшего будущего настолько яркие. Ещё до того момента, как открываю глаза, я уже знаю… Он стоит прямо передо мной. Взор цвета тёмный ультрамарин — слишком тяжелый и давящий, чтобы не почувствовать.

Англичанин стоит у края тротуара. Аккурат перед припаркованным мною автомобилем. Как и всегда, в безукоризненном строгом костюме. Без верхней одежды, хотя температура минусовая.

Впрочем, вряд ли ему холодно. Как и мне сейчас.

В подсознании настоящее адово пламя зарождается. Оно расходится за одно мгновение. В моём горле. В моих венах. В сердце. Душе. Повсюду.

Маркус смотрит неотрывно, пронзительно, будто насквозь видит. И мы оба знаем истинную причину происходящего. Иначе бы мужчины здесь просто-напросто не было.

— Ты сказала, что будешь на верфи, — первым заговаривает он, как только я набираюсь смелости подойти ближе. — Не сказала, что записалась на приём к акушеру. И другое мне тоже не сказала… — заканчивает бесцветным тоном.

Он безоговорочно прав. И я не вижу необходимости это отрицать.

— Не сказала, — повторяю за ним.

Я не собираюсь оправдываться. Да и не нужны ему мои оправдания. Маркус Грин — не из тех, кто будет их воспринимать. Он всегда делает выводы самостоятельно, невзирая на чужое мнение. Исходя из поступков. Не из слов.

— Промолчала, — тяжело выдыхает, в который раз подтверждая очевидное.

Брюнет брезгливо ухмыляется и устало морщится, а в его глазах поселяется обречённость. И что-то ещё… Не совсем понятное. Всего какую-то жалкую долю мгновения складывается впечатление, будто ему, и правда, по-настоящему больно в этот момент. Но потом я вспоминаю, что он сам, в первые же сутки нашего знакомства велел вколоть мне противозачаточную инъекцию… Исходя из этого, с чего бы ему испытывать подобное?

Незапланированная беременность — всё равно, что нежеланная. И если я некоторое время ещё сомневалась в этом, то он… Нет, владелец медиаимперии международного масштаба никогда не сомневается в своих решениях. Как и в их последствиях.

— Маркус… — слетает с моих уст тихое.

Но не более того. И не потому, что мне больше нечего сказать.

В ультрамариновом взоре вспыхивает чистейшая неподконтрольная ярость. Всего лишь один-единственный едва уловимый жест — на моём горле смыкается чужая ладонь. Безжалостно сдавливает, не позволяя получить новую порцию кислорода или сказать что-либо ещё, а затем мужчина притягивает к себе ближе.

— Больше никогда не смей меня обманывать, цветочек, — шепчет он мне на ухо почти в просьбе. — Кивни, если усвоила, — на этот раз, пусть и тихое, но требование.

Безоговорочное подчинение при любых обстоятельствах — совершенно точно не про меня. Вот и первый порыв после содеянного Грином: врезать изо всех сил в ответ, да послать куда-подальше вместе со своими тиранскими замашками, разбавленными комплексом бога. Но после… Я ведь действительно виновата. Как минимум потому, что солгала, не поставила его в известность о том, что собираюсь сделать этим утром. Вот и киваю послушно в итоге.

И пары секунд не проходит, как моя шея свободна от захвата, а возможность дышать возвращается. Теоретически. Потому что на практике мне всё равно не удаётся втянуть в лёгкие новую порцию кислорода. Я словно в непроницаемом вакууме оказываюсь. Да и вообще не шевелюсь, в полнейшем оцепенении наблюдая, как ультрамариновый взор находящегося поблизости затягивает ледяная пелена тотального равнодушия.

Это ранит намного больнее былого приступа гнева.

— У нас свадьба через четыре с половиной часа, — ничего не выражающим тоном проговаривает англичанин, аккуратно беря за руку.

Он утягивает меня за собой по направлению к расположившемуся неподалёку внедорожнику. Водитель предусмотрительно открывает заднюю пассажирскую дверцу для нас обоих. Маркус вежливо дожидается момента, пока я расположусь в салоне первой и только после этого садится рядом. Так и не произносит больше ни слова, бесцельно наблюдая за начинающим мелькать пейзажем с той стороны стекла. Молчит вплоть до самого поместья. Впрочем, и там мужчина заговаривает в силу необходимости. Да и то не со мной.

Территория вокруг статной двухэтажной резиденции освещена множеством фонариков. Их развесили по всему периметру ещё вчера. Начинает темнеть, и лиловый свет постепенно наполняет атмосферу бликами особого ореола сказочности. Церемония будет проведена с другой стороны дома, внутри оранжереи, но распорядитель торжества решает, что необходимо украсить каждый уголок поместья, именно поэтому фронтоны, колоннады и карнизы здания утопают в белых лентах и живых цветочных венках.

Ну, конечно…

О грядущем событии обязательно напишет даже самый ленивый репортёр.

Честно говоря, даже отдалённо понятия не имею кто все эти люди, снующие туда-сюда, пока я и мой спутник пересекаем усыпанную гравием дорожку на пути к центральному крыльцу. Изредка мужчина перебрасывается короткими фразами, когда кто-либо из присутствующих спрашивает у него что-нибудь по поводу грядущей церемонии. Он до сих пор держит меня за руку. Крепко. Не отпускает. И, признаться — это единственное обстоятельство, из-за которого я до сих пор иду рядом с ним, старательно подавляя в себе желание бежать отсюда без оглядки как можно дальше. Туда, где никто меня не найдёт. В первую очередь — Маркус Грин.

О чём я только думала, когда соглашалась на это безумие?!

Не думала я тогда. Только чувствовала. То, чего совершенно не чувствую сейчас. То, без чего и жить не хочется, на самом деле.

В подсознании вообще, кроме сомнений и противоречий ничего не остаётся.

— Когда ты ела в последний раз? — вырывает из пелены мрачных раздумий голос Маркуса.

Оказывается, мы уже на кухне.

— Не хочу, — отмахиваюсь без зазрения совести.

Еда — самое меньшее сейчас из моих насущных потребностей. И даже обилие расставленных повсюду на специальных подносах закусок не привлекает моё внимание, хотя и пахнет аппетитно. Больше занимает тот факт, что помимо нас, в помещении никого нет. А ещё дверь плотно прикрыта.

— Хочешь, или нет, поесть всё равно придётся, — невозмутимо отзывается между тем Маркус, напоминая самую настоящую глыбу льда по своей тональности. — Позже. Не сейчас.

Всё ещё злится. И эта его эмоциональная стадия — намного опаснее, нежели то, что было продемонстрировано на улице перед медицинским центром.

Он методично осматривает посуду и кухонную утварь, открывает даже посудомоечную машину в явном поиске чего-то конкретного. Мне становится интересно что же мужчина задумал, поэтому терпеливо дожидаюсь того момента, как в его ладони появляется… французская мраморная скалка.

Вполне закономерно становится не по себе.

— З-зачем она тебе? — интересуюсь с запинкой, не скрывая проскальзывающую в голосе дрожь.

Не стряпать же брюнет собирается, в конце концов!

Подтверждение последнему я получаю очень скоро. Сразу, как только недолгую тишину кухни наполняет властное, не терпящее возражений:

— Раздевайся.

Всего одно слово. Всего один-единственный подчиняющий взгляд, где живёт абсолютная пустота. Настолько необъятная, что я невольно тону в ней. И пропадаю. Совсем не потому, что бездонная тьма — опасна, а у меня нет иного выбора и нет никакой возможности ей сопротивляться. Просто, я — как никто другой, ощущаю ту самую катастрофически отчаянную потребность, при которой смертельно необходимо заполнить эту пустоту.

Кто, если не я?

— Повторить? — не терпит лишнего промедления Маркус.

Весь мир перестаёт существовать. Банально исчезает. Остаётся только взор цвета тёмный ультрамарин, устремлённый ко мне.

Бездонный.

Хищный.

Голодный.

На мне всё ещё надето пальто, прикрывающее платье-футляр, длиной чуть выше колена. Избавляюсь и от того, и от другого в считанные секунды. Одежда сваливается на пол, к моим ногам. Я переступаю через роскошный кашемир, приблизившись к мужчине вплотную. Теперь на мне лишь нижнее бельё, чулки и обувь. Слегка наклоняюсь вперёд, одновременно с тем цепляя кончиками пальцев пояс кружевных шортиков, однако стянуть ткань не успеваю.

Мои запястья обвивают мужские ладони, вынуждая замереть, а губ касается чужое обжигающее дыхание. Не поцелуй, нет. Всего лишь обещание. Едва осязаемое прикосновение. Такое же призрачное и обманчивое, как и всё то, что я успеваю представить в своих фантазиях по поводу происходящего…

— Отпусти, — следует новым приказом.

Я послушно разжимаю пальцы, прекратив затрагивать край ажурного белья.

— Ты очень сильно разочаровала меня сегодня, цветочек, — продолжает Маркус.

Знаю. И мне очень-очень жаль. Настолько сильно, что сердце сжимается бескрайне щемящей болью от осознания того, насколько жестоко я ошиблась.

Но то остаётся глубоко внутри меня.

А вслух:

— Накажешь? — спрашиваю тихонько, невольно переводя внимание на скалку, покоящуюся на кухонной столешнице.

— А должен? — задаёт встречный вопрос брюнет.

И не отвечает на заданный мною.

Что ж… Так даже интереснее.

Скорее всего последнее довольно отчётливо отражается на моём лице, потому что на губах англичанина расплывается понимающая ухмылка. Маркус проводит двумя пальцами вдоль моей нижней губы, тем самым вынуждая открыть рот и принять то, чего он хочет. Обхватываю его пальцы, втягиваю глубже, облизываю и прикрываю глаза.

— Теперь это, — следует очередным приказом.

Скалка не очень широкая, на ней нет ручки, она холодная и гладкая. Я согреваю её своим дыханием, послушно обхватывая губами, пока широкая мужская ладонь плавно скользит вдоль линии груди и ниже, к животу. Гладит так аккуратно и бережно, что совсем не вписывается в моём разуме на контрасте с использованием нами в данный момент кулинарного предмета.

— Маркус, — срывается с моих уст в тихой мольбе.

Я выгибаюсь ему навстречу, позволяя себе без лишних сомнений тонуть и пропадать в хищном пламени, горящем во взгляде цвета тёмный ультрамарин. Когда-нибудь оно сожжёт меня дотла. Но в данный момент меня это совершенно не волнует. Только то, чтобы это продолжалось как можно дольше.

Одним спешным жестом он отшвыривает мою одежды в сторону, подхватывает за бёдра и усаживает на кухонный стол, стягивая нижнюю часть белья.

— Ножки шире, цветочек, — сам же поднимает и разводит их, вынуждая опираться пятками о край столешницы.

Англичанин медлит всего лишь какую-то жалкую долю секунду, прежде чем окончательно лишает меня кислорода. Он забирает весь мой воздух, целуя так горячо и алчно, что кажется, будто дышать снова я и вовсе уже не смогу. Не только голова кружится — весь мой мир идёт кругом, норовя вот-вот и вовсе исчезнуть, поэтому цепляюсь за сильные плечи, чтобы оставить себе хотя бы напоминание о том, будто бы остаётся ещё хоть что-то, что я могу контролировать. Пусть это и не так, на самом деле.

Маркус снова гладит живот, а затем его ладонь плавно умещается между моих ног. Никакой подготовки, никаких прелюдий. Он просто вторгается в моё тело, всовывая пальцы, сгибая их, поглаживая и растягивая меня изнутри. Впрочем, я не жалуюсь. Требуется не так уж и много времени, чтобы рассудок заволокло туманной пеленой сладостной эйфории, пронизывающей каждую клеточку моего организма. Но столь ожидаемое освобождение никак не наступает.

Мои губы сами собой растягиваются в букву “О”, а из горла вырывается протяжный стон, когда мужские пальцы внутри меня заменяет недавно согретый мною мрамор. И это только начало. Он явно дразнит меня, сосредоточенно наблюдая за собственными действиями, пока по чуть-чуть проталкивает скалку, а затем вытаскивает её. Снова и снова.

Бедро обжигает лёгкий шлепок. Но Маркус не даёт привыкнуть. Размазывает мою влагу вокруг ануса, а затем резко вводит туда два пальца, во сто крат усиливая и без того необычные ощущения. Кажется, ещё немного и я потеряю сознание от переполняющих рассудок эмоций. Они почти что разрушают меня. И ничего уже не остаётся, помимо накрывающего, подобно цунами, наслаждения. Я буквально проваливаюсь в эту тьму, малодушно не желая больше никогда оттуда возвращаться.

Реальность напоминает о себе новым поцелуем. На этот раз едва осязаемым, ласковым, нежным. Слишком коротким, чтобы я могла вдоволь насытиться им.

— Маркус, я… — собираюсь сказать, но умолкаю.

На губах Грина расцветает свойственная ему одному ухмылка, пока мужчина продолжает поглаживать мой живот, словно это нечто очень ценное и важное в его жизни. Во взоре цвета тёмный ультрамарин поселяется такая странно-глубокая задумчивость, что в этих оттенках я вижу целую вечность.

И точно знаю, о чём думает англичанин.

Понятно ведь уже, что никакой аборт я не сделала.

— Мы можем назвать малыша в честь одного из твоих родителей, — предлагаю тихо-тихо.

Что ещё сказать…

Понятия не имею!

Затянувшаяся тишина начинает действовать на нервы.

Мужчина так и не отвечает. Вместо это он подбирает мою одежду и помогает слезть со стола. Заботливо одевает на меня платье, а вот кружевную часть белья засовывает в карман своих брюк. Пальто он вешает на сгиб локтя, а свободной рукой аккуратно приобнимает меня за талию, притягивая к себе ближе. Моего правого виска касается чужое дыхание. Не поцелуй. Лишь жалкое подобие. Маркус замирает, будто бы никак не может решиться сообщить мне что-то… А ритм моего только-только успокоившегося сердцебиения начинает ускоряться всё быстрее и быстрее, будто в ожидании какого-нибудь чёртового приговора.

— Я люблю тебя, цветочек, — звучит немного хрипловатый, вкрадчивый баритон, спустя неимоверно длительную паузу. — И ты ведь понимаешь, что мы ещё не закончили? — дополняет насмешливо, подталкивая на выход из кухни, пока лично я стою с приоткрытым от удивления ртом, больше не в силах самостоятельно сдвинуться с места.

Если бы что-либо и могла сказать ему в ответ на вторую часть фразы, то…

Я люблю тебя, цветочек.

Втягиваю как можно больше кислорода в лёгкие.

Да, я тоже люблю тебя, Маркус Грин.

И, может быть, тоже скажу об этом когда-нибудь вслух.

Конец