Глава 29. Ужин

Всё это было странно.

Странно находиться в этом доме в качестве гостьи. Странно знать, что нечего больше опасаться. И что послезавтра утром она, наконец, завершит своё затянувшееся путешествие. А самым странным было то, что этого отъезда к Анри Бернару Летиция боялась больше всего. Потому что…

…потому что им с Эдгаром придётся расстаться.

Это было очень глупо. Если всё, что рассказал Эдгар — правда, то это просто действие зелья. И когда оно действовать перестанет, то всё это исчезнет. Ведь то, что она чувствует — нереально. Но как ей сейчас успокоить своё сердце? Как заставить его перестать болеть, и как не думать об Эдгаре? Как сейчас отделить реальность от чьих-то навязанных желаний, когда внутри неё всё сопротивляется этому? Мысль об отъезде нагоняла на неё такую тоску, что впору пойти и броситься в болото.

Служанка показала ей комнату, принесла всё необходимое и спросила, чего ещё она желает, добавив, что хозяин велел дать ей всё, что она попросит. А что ей просить?

Она отпустила служанку и вышла на балкон второго этажа, прикрытый густыми ветвями глицинии. Остановилась, прячась за зеленью, и стала наблюдать за тем, что происходит во дворе. Ньоры убирали ветви и мусор, кучер подогнал к главному входу коляску, и вскоре появилась разъяренная мадам Дюран, торопливо села в неё, демонстративно прикладывая к губам платок и обмахиваясь веером. Перед тем, как уехать, она произнесла кому-то, стоявшему внизу на веранде:

— Ты также безумен, как и твой отец!

А когда коляска скрылась из виду, снизу раздался голос Шарля, и, хотя подслушивать чужие разговоры было нехорошо, Летиция удержаться не могла.

— Ты дразнишь гусей, племянник, и твоя мать права, — произнёс Шарль, прокашлявшись, — зачем ты оставил Летицию здесь? Ты же видишь, как разозлил Эветт? Она помчалась к Лавалям, как фурия. Гляди, сейчас заявятся сюда всей честной компанией, что ты будешь тогда делать? Или тебе это как раз и надо? Ищешь повод, чтобы не жениться на Флёр?

— С каких пор ты записался в проповедники? — резко осадил его Эдгар. — Ты за этим меня искал — читать нотации?

— Нет, я тебя хотел предупредить. Потому как не собираюсь я участвовать в этой всей междоусобице. Мне Лавали дорогу не переходили, и мне стреляться с ними нужды никакой нет, хватает и старого пирата. А ты, коли уж собрался жениться, так женись, и нечего держать пассию под боком и драконить будущую жену. Она и так крута на расправу, а учитывая, что ты выкинул в прошлый раз…

— Она не пассия, послезавтра утром она уедет к деду.

— Как же, так я тебе и поверю, что ты её отпустишь! Видел я, как ты трясся над ней. Хоть бы дом ей снял что ли, в Альбервилле на Высоком Валу, как делают все…

— Шарль, проваливай по-хорошему, — огрызнулся Эдгар. — Я сам со всем разберусь, и твои советы мне без надобности!

— Моё дело маленькое, — произнёс Шарль с усмешкой. — А ты смотри, как бы не пожалел, пытаясь усидеть на двух стульях. Кстати, тебе бы стоило посмотреть, что сделал чёртов ураган в низине, кажется, мы сильно не досчитаемся урожая…

Летиция слушала, затаив дыхание. Они спорили ещё некоторое время и говорили о разном, но главное, что она вынесла из этой семейной перепалки: женитьба на Флёр Лаваль — единственный выход для семьи Дюран, учитывая ситуацию с банком Фрессонов, урожаем и долгами. И что без обеспечения, которое гарантирует мсье Лаваль, либо Эдгару, либо его матери грозит тюрьма.

И в свете этого обстоятельства Летиция ещё больше утвердилась в мысли, что поступок Эдгара на балу был продиктован именно действием зелья. Не мог человек в своём уме принять участие в том аукционе, подставив под удар такие нужные им отношения с Лавалями, разорвав помолвку ради неё — женщины, которую видел всего-то три раза в жизни. Эдгар Дюран не безумец, и не сумасброд, он порядочный и разумный человек, а значит…

…а значит, он прав. Все их чувства ненастоящие.

И почему это понимание, как ножом по сердцу? Почему от этой мысли так больно?

Отодвинув рукой листву, Летиция смотрела, как Эдгар говорит во дворе с ньорами, и раздаёт указания насчет починки разрушенного ветром забора. Как идёт и садится в коляску, как склонившись, говорит что-то слуге, как надевает шляпу, берет в руку хлыст…

Во всех его движениях, во всех жестах, в выражении его лица — во всём чувствовались уверенность и спокойствие, словно он знал, что нужно делать. Хотя Летиция была уверена, что сейчас на душе у него вот так же муторно, как и у неё. Она видела, с какой готовностью его слушают ньоры, и что даже Шарль — его дядя — хоть бурчит и возражает, но тем не менее выполняет все его распоряжения.

И она не могла оторвать глаз, наблюдала за Эдгаром, понимая, что ей это нравится. Строгость на его лице и отсутствие эмоций — это маска. И она знала, что под этой маской собранности и спокойствия прячется целый вулкан бурных чувств, которые он тщательно скрывает. А его взгляд, тёмный и жгучий, говорил иной раз больше, чем любые слова.

Он уехал, а она стояла ещё некоторое время, глядя вслед удаляющейся коляске, и думала, что никогда и ничего мучительнее этого чувства не испытывала. Даже страх за свою жизнь, который терзал её с того момента, как Антуан Морье ограбил кассу фабрики — этот страх ни шел ни в какое сравнение с той пустотой и тоской, которую ощущала она сейчас. И будущее на плантации Анри Бернара теперь представлялось ей смутным и туманным, словно она в один миг потеряла цель в жизни. А ведь ещё совсем недавно, сидя в кабинете дяди Готье, она прекрасно представляла себе, как будет управлять фермой и сможет быть счастлива, живя посреди этих болот.

А вот теперь ей была ненавистна даже мысль о том, что Эдгар женится на Флёр Лаваль, что они будут жить здесь и у них появятся дети. Но даже если между Дюранами и Бернарами прекратится вражда, если они вдруг станут добрыми соседями, как она сможет смотреть на него, приходя в храм, встречаясь на пристани или у кого-то в гостях? Каждый раз вспоминая, как он целовал её здесь, в своей спальне…

Перестань думать об этом! Отец Джоэль проведёт ритуал — и всё это забудется! Это станет неважно…

Летиция оттолкнулась от перил и ушла с балкона, чтобы не смотреть на дорогу, по которой только что уехал Эдгар.

Обедала она у себя в комнате, хоть и слышала, что вернулась мадам Дюран — перспектива встретиться с грозной хозяйкой поместья её не прельщала. Где-то там, внизу, слышались голоса Шарля и Грегуара, но видеть их ей тем более не хотелось, поэтому большую часть дня Летиция провела на балконе, прячась за густыми ветвями и наблюдая, как в поместье идёт подготовка к предстоящей свадьбе.

Ураганом с храма сорвало крышу, и всё внутри залило водой, так что церемонию святой отец согласился провести здесь, на плантации. Для этой цели ньоры сколотили беседку посреди рощицы апельсиновых деревьев и сделали арку, которую затем украсят ветками и цветами. Приехала телега, на которой привезли несколько столов и стулья — видимо, от соседей. Мадам Дюран руководила приготовлениями к свадьбе: деловито раздавала задания рабам, гоняла служанок с разными поручениями — и видеть это всё было очень неприятно.

Летиция понимала, что она лишняя здесь, что для этой женщины, затянутой в серо-голубой шёлк, она представляет опасность. И для Шарля, и для Грегуара, для всех них она — угроза будущему благополучию, которое должен обеспечить брак Эдгара с Флёр Лаваль. И от этого понимания хотелось встать и пешком идти на плантацию деда, лишь бы не видеть взглядов мадам Дюран, которые она украдкой иногда бросала на её окно.

Эдгар вернулся ближе к вечеру, сообщив, что обо всём договорился с Рене Обьером и его управляющий отвезёт письмо Анри Бернару, рассказав ту легенду, которую они придумали. Ещё он привёз ей несколько платьев, даже больше, чем нужно, сказав, что Полин Обьер передала их с наилучшими пожеланиями. Учитывая ожидаемое прибавление в семействе Обьеров, эти платья ей вряд ли понадобятся в ближайшее время. К платьям прилагались шляпка, тонкая кружевная шаль и какие-то мелочи в конфетной коробке, вроде лент, шпилек и гребня. Эдгар ещё где-то взял саквояж, и принимая это всё из его рук, Летиция смутилась, не зная даже как реагировать. Такая забота и внимание к мелочам, особенно со стороны мужчины, казались непривычными и безумно приятными. Ведь в этой жизни ей приходилось рассчитывать только на себя. И если она оступалась, то никто и никогда не проявлял к ней сочувствия, а позади всегда, словно штык в спину, упиралось бабушкино «Что и следовало ожидать».

Летиция вглядывалась в лицо Эдгара, ожидая во всём этом какой-то подвох, что дальше последует требование какой-нибудь платы, просьба или намёк. Или предложение, вроде того, о чём говорил Шарль, насчёт дома в Альбервилле на Высоком Валу, где жили в основном квартеронки — содержанки богатых плантаторов, их вторые неофициальные семьи. Официальные жёны закрывали на это глаза, и такая практика жизни на разные семьи считалась здесь абсолютно нормальной, до тех пор, пока эти два мира белых мужчин не пересекались между собой. И Летиция с болью в сердце ждала от Эдгара подобного предложения, понимая, что не могут это внимание и забота и его участие в её жизни быть абсолютно бескорыстными.

Но он ничего не сказал, лишь отвёл взгляд и поспешил уйти так быстро, словно находиться в одной комнате с Летицией ему было невыносимо. А она так растерялась, что даже забыла сказать «спасибо» и села в кресло, понимая, что ей стыдно, правда, не понимая, за что именно.

К ужину мадам Дюран не вышла, сославшись на мигрень, а Шарль с Грегуаром сказали, что им нужно съездить осмотреть повреждения ограды у северной границы участка. Было ли этой правдой или они просто решили не создавать тягостную атмосферу за ужином, а может, об этом их попросил Эдгар, но в итоге за столом на веранде они остались вдвоём.

Летиция собиралась на этот ужин, как никогда в своей жизни. Попросив у служанки иголку и нитку, она успела подшить платье, поскольку Полин Обьер была выше ростом, и переставить кружево, а затем долго сидела у зеркала, делая прическу. Она хотела выглядеть хорошо, хоть и понимала, что это глупо.

Очень глупо…

Сумерки уже потянулись густыми тенями от зарослей вдоль реки, и солнце скрылось за верхушками деревьев. Вдоль веранды прошла ньора, зажигая свечи в фонарях, что висели по всему периметру. После вчерашнего урагана вечерний воздух стал свеж, так что тонкая шаль тоже пригодилась, и не только потому, что было прохладно. Летиция вцепилась в неё пальцами, натягивая на голые плечи, потому что Эдгар встретил её, окинув с ног до головы таким жгучим взглядом, от которого сердце сделало головокружительный кульбит и ноги едва не подогнулись. И хотя он тут же погасил эту жажду во взгляде, принявшись отодвигать стул, но Летиция уже едва могла дышать.

Она сидела за столом, чувствуя, как тревожно колотится и замирает сердце, как пальцы стремительно леденеют и мысли носятся в голове беспорядочным вихрем. Она всё ждала, когда же Эдгар озвучит свои истинные мотивы, понимая, что всё это не может быть просто так. Не просто так этот ужин, и это внимание, и забота, и то, что за столом в этот вечер они вдвоём. Её терзало горькое предчувствие разочарования и боли. И даже на какое-то мгновенье в душу закралась мысль, что, быть может, ей снова придётся бежать отсюда, только теперь уже от Эдгара.

— В этом доме редко пьют вино, — он кивнул на бутылку, которую откупоривал слуга, — всё больше виски и ром, но для нашего знакомства я позаимствовал одну бутылку у Рене, — он взял из рук ньора бокал, поднял над столом не слишком высоко и, заглянув куда-то в рубиновую глубину, некоторое время молчал, словно сомневаясь в том, что нужно сказать. — За знакомство... — он как-то горько усмехнулся, и покачав головой, добавил: — За наше настоящее знакомство, Летиция. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями и хорошими соседями друг другу.

— За знакомство, — тихо прошелестел её голос в ответ.

У неё снова дрожали руки, и она не знала, как подавить это волнение, которое накрывало её с головой в его присутствии. Бокалы звякнули. Летиция выпила, не глядя на Эдгара, и это было то, что нужно. Вино ослабило узел страха и волнения, стянувший всё внутри, и когда кончики пальцев наполнились теплом, она, наконец, смогла поднять взгляд и произнести:

— Я хотела поблагодарить тебя за всё, что ты сделал. Это было очень неожиданно, и я так растерялась, что забыла сказать «спасибо», а теперь мне за это стыдно.

— Было неожиданно? Почему? Я ведь обещал, что сделаю это, — ответил Эдгар, внимательно глядя на неё.

Она усмехнулась, покачала головой и сказала внезапно, даже не зная, что именно толкнуло её на эту откровенность:

— Люди не всегда делают то, что обещают. И вот так бескорыстно никто и никогда не заботился обо мне. Для меня это очень непривычно… Я почти не помню родителей, а бабушка не слишком-то любила меня… учитывая моё происхождение.

Её вдруг прорвало. Может, это вино подействовало, а может, накопившиеся переживания, но она говорила и говорила и никак не могла остановиться. О своей жизни, об одиночестве, о надеждах на новую жизнь здесь и своих разочарованиях. А Эдгар слушал внимательно и молчал. И смотрел на неё не отрываясь.

— И что ты будешь делать на плантации? — спросил, когда она, наконец, закончила. — Ты и правда хочешь управлять хозяйством сама? И рабами? Анри Бернар уже очень стар…

— Почему бы и нет? — пожала она плечами. — По крайней мере, я могу попробовать. Я, конечно, не знаю, что делать с рабами. Всё, что я помню об этом, было в очень далёком детстве… А то, что я успела увидеть здесь… Я ведь даже успела побыть рабыней, — она горько усмехнулась. — Рабство — это просто ужасно… Но, может быть, если дать им вольную и платить, как это делают в Старом Свете… такое ведь возможно?

Она перевела взгляд на Эдгара и вдруг увидела, как он чуть улыбнулся и посмотрел задумчиво в долину реки, где, словно звёзды на небе, зажигались первые огоньки светлячков.

— Возможно… Но говорят, что вольные ньоры работают гораздо хуже рабов, — ответил он, отодвигая бокал.

— Не знаю… может быть. И как говорил мой дядя Готье Бернар, на плантации обязательно нужен толковый управляющий, который будет держать их в строгости, а проще говоря — бить… Но я не стану наказывать рабов. Это бесчеловечно. Это просто ужасно — быть проданным в рабство! И в Старом Свете хоть его и зовут «старым», — она снова усмехнулась, — но там уже давно нет никаких рабов. Это здесь Старый Свет, а Новый — там. И кто знает, — она пожала плечами, — может быть, в будущем… В Марсуэне я бывала на фабрике по переработке хлопка, там уже многое делают машины из того, что раньше делали люди. И на Всемирной выставке в Хрустальном дворце я тоже видела странные машины, которые, как было заявлено, могут передвигаться без помощи лошадей и даже пахать землю! Это всё было так удивительно, что я подумала — может быть, когда-нибудь машины заменят и рабов на плантациях?..

Летиция не знала, что такого было в её словах, но она впервые увидела, как Эдгар улыбается. И он не просто улыбался, он рассмеялся и покачал головой, глядя на неё таким странным взглядом, будто увидел что-то диковинное. Но это был не смех осуждения, и не обычная насмешка над женской фантазией или глупостью. Улыбка разом преобразила его лицо, убрав с него всю серьёзность и отстранённость, и казалось, омолодила его лет на десять, превратив в мальчишку. И Летиция невольно рассмеялась в ответ.

— …Я сказала что-то очень глупое, да? — спросила она, приложив салфетку к губам и стискивая пальцами ножку бокала с вином.

— Вообще-то… Ты сказала то, о чём я многократно думал и сам, — ответил он, продолжая улыбаться, — я ведь учился в Старом Свете, и по образованию — инженер. И даже бывал в Хрустальном дворце и видел то, о чём ты говоришь. И до того, как я всё потерял, до того, как по стечению обстоятельств стал горе-плантатором, я работал на строительстве первой железной дороги, соединившей Реюньон и Вале-де-Мэй… Там, где раньше были телеги, мулы и дилижансы, теперь можно ехать первым классом в десятки раз быстрее. И я тоже думаю, что Альбервилль с его рабами давно и бесповоротно устарел. Он как черепаха, которая ползёт куда-то по старинке, пока основной мир летит вперёд на всех парах. И то, что ты сказала о машинах, которые заменят рабов… и остальное — это совпадение в наших мыслях, — он разом перестал улыбаться и добавил тихо, отодвигая в сторону бокал, — это было так, будто ты заглянула в мою душу, Летиция.

Её бросило в жар. Она поспешно стянула шаль, чувствуя, что почти задыхается, и выпила остатки вина, пытаясь скрыть своё смущение. У неё закружилась голова от одного этого взгляда, от его голоса, и от того, как он сказал последние слова. И где-то под рёбрами всё мгновенно скрутило в тугой клубок. А Эдгар всё смотрел, не отпуская, удерживая её взгляд своим, скользя им по губам, по шее, по плечам так, что Летиции казалось: под платьем запылает кожа.

— Ты сказал, что всё потерял… как это случилось? — спросила, наконец, пытаясь разорвать невыносимо-жаркую тишину, повисшую над столом.

Он говорил сухо, глядя куда-то в темноту, пронизанную сияющей вуалью светлячков. О своей жене и дочери, о пожаре, о том, как отец не ладил с матерью, как безумие медленно поглощало их семью, и о том, что не хочет быть плантатором…

Летиции казалось, что он говорил ей всё это потому, что в чём-то их истории похожи. Каждый из них оказался здесь не по своей воле. Каждый из них что-то потерял. Каждый был связан по рукам обстоятельствами и бежал от чего-то в этот край болот. И это странным образом их сближало. Их сближало всё, и даже то, что они говорили друг с другом на «ты» вопреки всем правилам вежливости и приличий. Они словно два человека, связанные общим преступлением, общим секретом или тайной, словно две души, прожившие общую жизнь в каком-то далёком прошлом. Почему она чувствовала именно так? Может, это всё магия того зелья, что дала им Мария?

И даже будущее их тоже странным образом похоже. Он должен жениться на Флёр, чтобы избежать последствий грядущего банкротства, а она должна устроить свою жизнь, уехав к деду, которого совершенно не помнит.

Они говорили так долго и увлечённо и даже не заметили, как ночь опустилась в долину Арбонны, а над болотами встала луна — большая, жёлтая и круглая, как кукурузная лепёшка, чуть надкушенная по нижнему краю. Над столом летали мотыльки и светлячки, бились в стёкла фонарей и иногда падали на стол, опаленные пламенем.

Лягушачьи трели перемежались уханьем речного филина, и где-то на отмелях резвились выдры, с шумом прыгая с пирса в воду. Но Эдгар и Летиция почти не слышали этого, перейдя с грустной темы прошлого на разговоры о Старом Свете, и только когда со стороны протоки появились собаки, размахивая хвостами, стало понятно, что уже поздно. За ними следом появились Шарль и Грегуар. И хотя их приветствие было коротким, и они оба тут же ушли, но воцарившаяся за столом непринуждённая атмосфера разбилась вдребезги.

Сразу стало как-то прохладно, с Арбонны потянуло свежим ветром. Летиция заметила, что часть свечей давно погасла, и они сидят в полутьме, а это — как минимум — неприлично. И что бутылка вина ими выпита, и в голове сумбур, а в ногах тяжесть. И ей давно пора откланяться, но встать и уйти сейчас отсюда — это худшее наказание на свете. Ведь с каждым сказанным друг другу словом желание оставаться здесь, за одним столом с Эдгаром, становилось только сильнее. Но это было глупо и опасно. Это всё равно, что утолять жажду морской водой, ведь с каждым глотком пить хочется только сильнее.

— Кажется, я злоупотребил твоим временем, — Эдгар отложил салфетку и встал, — уже ночь, и ты, наверное, устала. Извини… Отец Джоэль сказал, что он проведет ритуал завтра вечером, на закате.

— Да, конечно, — пробормотала она, глядя в тарелку перед собой.

Он подошёл к ней и помог отодвинуть стул. Но прежде чем она поднялась, его руки подхватили упавшую вниз шаль, и Летиция почувствовала, как снизу-вверх по плечам скользнули его горячие ладони, набрасывая тонкую ткань. Она замерла, впитывая это прикосновение, чувствуя, как кружится голова и останавливается сердце, ощущая каждой клеточкой своего тела исходящее от Эдгара тепло и понимая, что вот прямо сейчас она падает в омут, вернуться из которого уже нельзя. Что если сейчас он возьмёт её за руку и поведёт за собой — она пойдёт. Даже не спросит куда. Потому что она похожа на одного из миллиона этих светлячков, этих глупых созданий, которые летят прямо в огонь, чтобы обжечь крылья и в итоге погибнуть.

Но он не взял её за руку и даже не посмотрел в глаза. Он попрощался как-то сухо и торопливо и быстро ушёл, пожелав доброй ночи. А Летиция подумала, что, наверное, это и чувствуют светлячки, попадая в пламя. Этот ожог разочарования. Но ведь именно это и правильно. И Эдгар поступил очень благородно. Но сейчас ей казалось, что она ненавидит и его, и себя. Его за это благородство и силу воли, а себя за эту слабость и то, что она не в силах подавить свои желания.

Она поднялась к себе в комнату, заперла дверь на засов, упала на кровать и беззвучно заплакала.