Глава 19

Танцы тоже не сработали. Точнее, сработали, но наполовину. Рассматривая постеры своих выступлений — прошедших и предстоящих, изучая видеозаписи с репетиций и отрывки, представленные в сети, я ощущала легкое волнение. Смутное, будоражащее, какое, наверное, бывает на первом свидании.

Впрочем, здесь мне оставалось только догадываться: своих свиданий я тоже не помнила. Ни первого, ни последнего, ни тех, что привели к троим детям.

Что же касается танцев, тело помнило их отлично и вспоминало заученные движения, отточенные па и прочие балетные премудрости легко, хотя я даже не помнила их названий. Названий не помнила, но стоило хореографам мне показать, как это делается, направить — и я схватывала мгновенно, и взлетала над полом, и парила, и кружилась под музыку.

Бен свое слово сдержал и рассказал обо всем. О том, что произошло: как я его спасла, о том, что я рисковала всем ради того, чтобы его вернуть. О том, что наша размолвка привела к тому, что произошло. Удивительно, но те же, кто поливал меня помоями в сети, мигом переобули пуанты в полете и начали писать, какая я молодец. Не все, правда. Некоторые продолжали ругать — теперь уже за то, что «думала не о детях, а о мужике».

Я на все это смотрела сквозь пальцы: наверное, это могло бы меня задеть раньше. Увы, когда теряешь всю свои жизнь, писульки в сети становятся просто писульками, которые проходят мимо тебя, как нечто совершенно незначительное.

Агент просто до небес прыгал, когда узнал, что я буду выступать — тем более что после такой истории я снова стала очень и очень востребована. Мне предлагали мировое турне, вот уж действительно совершенно не в тему. Но Арден Ристграфф настоял на том, чтобы я прошла все этапы своей прошлой жизни, и я их проходила. У меня были лучшие хореографы, которые помогали мне восстановиться в рекордно короткие сроки, после чего мне предстояло ехать в Аронгару на генеральную репетицию своей самой известной постановки.

Билеты раскупались со скоростью света, и очень скоро даже на дополнительные выступления ничего не осталось.

Так дни и проходили: я крутилась у станка и в зале до умопомрачения, потом летела в пентхаус Вайдхэна, после обеда пыталась восстановить свою жизнь с помощью развивающих мозг методик и встреч с теми, кто был мне дорог.

Общение с мамой закончилась ничем, точнее, мы с ней очень мило поговорили. Если верить маме, гораздо более тепло, чем раньше — с того дня, как я уехала в Аронгару, мы созванивались от силы три-четыре раза в год. Мы даже немного прогулялись с ней по центру, походили по набережной: она рассказала, что я очень любила это место. Особенно обожала, вцепившись в парапет, подтянуться повыше и, болтая ногами, смотреть на воду.

— Отец злился страшно, — смеялась она. — Ругался, что ты порвешь платье или кувыркнешься вниз, но я знала, что все будет хорошо. У тебя с детства было удивительное чувство равновесия.

Все они, все, кто говорил со мной, так или иначе сводили или пытались свести эти беседы к балету. Они говорили, что я им грезила, что я им жила. Им и детьми. Странно, но когда Бенгарн Вайдхэн впервые мне обо всем рассказывал, он не придавал балету такого значения. Или не придавала я?

Мне было совершенно ровно на все, что было близко моему сердцу.

Мне было ровно даже на отношения с Вайдхэном, хотя странное обжигающее чувство, касающееся меня на каком-то инстинктивном уровне, возникало всякий раз, стоило ему просто на меня посмотреть. Или обо мне подумать: это было невероятно, но каждый раз когда он думал обо мне, его мысль отзывалась во мне таким вот удивительным сигналом близости.

Пламя во мне росло. Узор на моей руке жил своей жизнью: то расцветал, раскаляясь, становясь горячим, то снова темнел. То пульсировал, посылая в мое тело желание вполне определенного толка, то засыпал.

Я с этим смирилась. Как смирилась и с тем, что уже ничего не вспомню.

Я, но не дети.

Каждый раз, когда мы встречались за завтраком, я видела в их глазах затаенную надежду. Которая точно так же всякий раз гасла, когда они понимали, что я не вспоминаю — даже несмотря на то, что они пытаются мне рассказывать что-то очень-очень важное в их понимании. Наши секретики. Наши привычки.

Я держалась. Слушала. Делала все, чтобы их не разочаровать, а потом снова и снова ругала себя за то, что я ужасная мать. Потому что какая мать добровольно откажется от детей? Забудет их? Пойдет на риск ради того, чтобы… чтобы спасти их отца?

Как ни странно, но это помогло мне понять Вайдхэна. Очень хорошо. Когда он считал, что потерял их, лишенный возможности быть рядом с ними в младенчестве, любить их, носить на руках, он испытывал примерно то же самое, что сейчас ощущала я.

Чувство вины.

Глубокое, бесконечное, как океан между Ферверном и Аронгарой.

Только для него оно уже было в прошлом, а для меня…

Дети очень осторожно подпускали его к себе. Я бы сказала, вообще не подпускали, но спустя неделю, когда стало понятно, что ничего не меняется, Риа уже позволяла брать себя на руки. Лар перестал убегать, как только Вайдхэн входил в комнату, а Роа больше не смотрел драконенком. Бен каждый вечер желал им доброй ночи, но они ждали меня. Я тоже приходила, но уходила очень-очень быстро, чтобы не успеть уловить это разочарование на мордашках. Целовала шелковые щечки, укутывала малышей в одеяльца и выбегала, как ужаленная рагранскими пчелами.

Обычно Бен ждал меня у дверей спальни, и потом мы долго говорили. Точнее, говорила я, а он слушал. Наверное, я ему все уши прожужжала своими чувствами по этому поводу. Я успела и пореветь при нем, и посмеяться — истерично. Что только я ни делала и ни говорила, но он всегда был рядом. Неизменно.

Он слушал. Утешал. Иногда просто молчал, сидя рядом. Иногда притягивал к себе в объятия, а я не сопротивлялась, позволяя его губам касаться моей макушки. Чувствуя обжигающее кожу дыхание на своей шее.

Вот и сегодня вечером мы сидели именно так: я у него в руках, как в охапке.

— Завтра опять встречаемся с Зои, — сказала я. — Встреча, сезон второй.

Он усмехнулся.

Первая наша встреча ничего не дала, но тогда она проходила здесь, в этом самом пентхаусе. Подруга чувствовала себя неловко, я еще более неловко, и вот на завтра мы договорились, что я приеду к ним в гости с Ларом, как в старые добрые времена. Было немножко страшно.

Страшно — потому что каждый раз я будто шагала в пропасть прошлого, пытаясь там откопать настоящую себя. Потому что без этой настоящей меня, меня, в которой горела искра любви к миру, к детям, к Бену, к балету, я казалась себе фальшивой сломанной куклой.

— Я никогда не встречал никого более честного и искреннего чем ты, Аврора, — произнес Бен, когда я поделилась с ним своими мыслями.

— Но во мне не осталось чувств…

— Тех, других не осталось. Учись чувствовать по-другому. Так, как ты можешь сейчас. У тебя есть столько времени, сколько понадобится. — Он отвел волосы с моего лица. — Я никому не позволю тебя торопить. Когда будешь готова, выйдешь на пресс-конференцию и расскажешь обо всем, что посчитаешь нужным.

Я подняла голову и поняла, что падаю в его глаза, как в бескрайнюю, заполненную пламенем бездну. Еще я поняла, что он прав: мы бесконечно гоняемся за призраками прошлого вместо того, чтобы просто жить дальше.

— Я завтра поеду к Зои, — произнесла тихо. — Но на этом все. Я больше не буду пытаться провоцировать воспоминания. Буду просто жить.

— Отличное решение, Аврора.

Узор на моей руке снова раскалился, и Бен, словно почувствовав это, невесомо скользнул по моей коже пальцами. От нехитрого, казалось бы, прикосновения, в груди растеклась лава, а низ живота дернуло — томительно, сладко. Мне бы встать и уйти, но я не хотела. Я приподнялась, и, устроившись у него на коленях, заключила его лицо в ладони, накрывая губы своими.

Черное пламя Раграна

Чего он ожидал в последнюю очередь — так это такого вот поцелуя. Такого откровенного, резкого, беспричинного. От прикосновения желанных губ к губам сознание помутилось. Бен даже представить себе не мог, насколько он хотел эту женщину. Что можно вообще так кого-то желать, так отчаянно по кому-то изголодаться.

Отвечая на поцелуй, он ворвался в ее рот дико, безудержно: так, что зубы стукнулись о зубы. Они целовались или, скорее, впитывали друг друга как звери. В самом деле как пара драконов, дорвавшихся до своей пары и не способных остановиться в этом новом предварительном узнавании. Перехватив ее за талию, Бен одним движением опрокинул Аврору на диван, склоняясь над ней. В ушах шумело, кровь пульсировала в висках: особенно когда он увидел ее такой, какой мечтал увидеть давно — раскрасневшейся, с припухшими от его поцелуев губами, высоко вздымающейся грудью.

Он помнил, какая она чувствительная, и что бывает, когда накрываешь затвердевшие горошинки губами. Сейчас даже от одной этой картины вело, только от одной фантазии, и Бен не удержался, рывком задирая наверх блузку, стягивая белье, касаясь губами нежной кожи.

Аврора гортанно застонала и выгнулась: до боли знакомо, так, как выгибалась под ним впервые, когда он сам едва сдержался, чтобы не взять ее прямо там на столе, на кухне. От этого перед глазами потемнело еще сильнее, а виски сдавило словно раскаленным обручем. Дракон не желал отрываться от пары, а он не желал отрываться от нее еще больше.

«Какого набла ты тогда ее бросил, — мысленно сказал то ли себе, то ли ему. — Какого набла оставил ее одну, когда она была тебе так нужна, а ты был так нужен ей».

Отпустить ее, особенно сейчас, было неимоверно трудно. Гораздо сложнее, чем в тот раз, но все-таки он остановился. Отпустил ее, чуть ли не с рыком царапнув зубами чувствительную вершинку груди. Вернул белье и блузку на место, с хриплым выдохом приподнялся.

— Не думаю, что нам стоит… — негромко произнес, глядя ей в глаза, на пульсирующие то в вертикаль, то в человеческий кружок зрачки, на пламя, заполняющее невероятными черными искрами небесно-голубую радужку.

— Я была другая, да? — уточнила она, садясь и прикладывая ладони к щекам. — Не набрасывалась на тебя так?

— Еще как набрасывалась, — он усмехнулся. — И я неизменно был этому рад.

— Ладно. Я лучше, пожалуй, пойду.

Она поднялась так поспешно, что Бен не успел ничего сказать. Перехватил ее за руку, но Аврора так же мягко вытащила пальцы из его ладони и убежала наверх. Проводив ее взглядом, он снова хрипло вздохнул, запуская ладонь в волосы, с трудом удержавшись, чтобы не застонать.

Ее стон до сих пор звучал в ушах, а ее глаза… ее обнаженная грудь… вся она — такая желанная, такая соблазнительная — теперь непонятно что вообще подумает. Что он ее не хочет? Что-то еще? Да что, набл его дери, можно подумать в такой ситуации?! Уж точно не то, что сейчас думает он: что та, другая, если вернется — после такого уж точно его не простит. Хотя у нее есть гораздо более весомые причины его не прощать, но почему-то именно это сейчас показалось последней каплей.

Идиот!

Какой же он идиот!

Резко поднявшись, он буквально взлетел за ней по ступенькам, остановился у дверей ее комнаты с занесенной для стука рукой. Почти коснулся костяшками холодной поверхности, но остановился. Почувствовал: сейчас не стоит. Почувствовал скорее от нее. Или от себя?

В последнее время он иногда настолько терялся в ее чувствах, что переставал ощущать свои.

Не стоит.

Сейчас им двоим точно не помешает остыть.

Особенно ему.

Отступив назад, Бен развернулся и пошел к себе. Да, остыть ему однозначно не помешает. Особенно учитывая то, что в штанах по-прежнему тесно, до боли, вот и холодный душ придется как нельзя кстати. Если поможет.

До душа он успел дойти и даже успел, стоя под ледяными струями, упираясь лбом в такой же стремительно леденеющий кафель, мысленно сделать с ней все то, что давно хотел. Разрядка сотрясала тело глубокими, яростными спазмами наслаждения, когда он услышал стук в дверь. Настойчивый, который повторился буквально спустя пару секунд после того как затих.

— Риамер Вайдхэн! Риамер Вайдхэн! — Голос няни заставил его вмиг коснуться панели, вырубая воду и вылететь из душа, едва набросив халат.

— Что? В чем дело? — С волос капало, когда он рванул дверь на себя.

— Риа… она…

Он не дослушал. Смутно представляя, как будет выглядеть, на глазах у вальцгардов, в какие-то считаные секунды преодолел расстояние до детской. Риа ревела так, что было слышно еще до того, как он открыл дверь. Рядом с ней стоял растерянный вальцгард:

— Вы просили сообщать вам лично, если что-то будет не так. Девочке приснился кошмар, и няня пошла за вами.

Окинув взглядом детскую и осознав, что ничего страшного не произошло — дочь просто плачет из-за страшного сна, двое сыновей трут ладошками глаза, он мысленно глубоко вздохнул. Кажется, в случае, когда дело касается этих детей, он перестает быть Черным пламенем Раграна и становится просто нервным отцом. Даже несмотря на то, что они — все они — его отцом не считают.

Тем не менее сейчас, глядя на него, Риа даже перестала плакать. Сунула палец в рот и спросила:

— А фы пофему такой мофрый?

Вот и что тут ответишь? Можно, разумеется, сказать правду — что он принимал душ и дико за нее перепугался, но в широко раскрытых глазах дочери читалось любопытство, которое заглушало страх. Да, страх — это именно то, что Бен почувствовал, когда влетел в комнату.

— Забыл, что в мире существуют полотенца, — ответил он.

— Полотенца — это важно, — серьезно заявила дочь, а потом шмыгнула носом.

Любопытство отступило на второй план, сменяясь очередной порцией страха, набирающего обороты. Чтобы не позволить ему разрастись, Бен поспешно шагнул к ней и опустился перед кроватью на корточки.

— Что случилось, Риа? Что тебе приснилось?

В небесно-голубых глазах снова заблестели слезы.

— Что мама нас бросила. И уехала выступать.

Девочка заревела снова, и он мягко коснулся ее волос. Шелковых, легких, совсем как у Авроры. Да что там говорить: дочь — точная ее копия. Даже балетом занимается. Точнее, занималась. До того, как все это случилось.

— Мама никогда так не поступит, — произнес он, глядя дочери в глаза. — Ценнее вас у нее никого нет.

— Как? Если о… она нас да… аже… даже не помнит? — Риа начала всхлипывать, поэтому Бен поднялся. Подхватил малышку на руки и усадил к себе на колени.

— Необязательно помнить, чтобы любить. Просто ваша мама пережила очень сильный стресс, и сейчас ей нужно время, чтобы прийти в себя.

— И она не уедет на выступления?

— Она готовится. Мы знаем, — мрачно подтвердил Роа, который уже полностью проснулся и тоже сел на постели.

— То, что она готовится, не значит, что она уедет без вас. Сколько выступлений у нее было? Разве она когда-то про вас забывала?

— Нет. Нет, никогда, — произнесла Риа сквозь слезы. — Но это было до того, как…

Ее снова прорвало, и она заревела во весь голос. Цепляясь крохотными пальчиками за халат и прижимаясь к нему так доверчиво, так отчаянно, что у него сжалось сердце.

Невероятно. Это невероятное и самое пронзительное чувство в мире — когда твой ребенок плачет, а ты не можешь его успокоить.

— У меня есть идея. Что, если завтра вам поехать к Зои всем вместе. Что скажешь, Лар?

Мальчик хмуро посмотрел на него.

— Идея хорошая, — все-таки подтвердил он.

Хорошо хоть больше не убегал и не отворачивался всякий раз, как его видел.

— Вот и я так думаю.

— Но ты же сказал, что маме нужно как можно более точно воссоздать обстоятельства, — негромко заметил Роа. — А нас тогда не было.

— Чем больше вы будете рядом с ней, тем лучше, — Бен продолжал гладить все еще всхлипывающую малышку по спине. — Просто не ждите, что она обязательно должна вас вспомнить. Ведите себя как обычно. Ваша мама — это ваша мама, и чем естественнее все будет, тем легче будет и вам, и ей. Вы просто узнаете друг друга заново.

Роа помолчал, но потом все же кивнул, насупившись. Лар завернулся в одеяло на своей кровати, но по-прежнему смотрел на них. Что же касается Риа, она запрокинула к нему заплаканное личико и прошептала:

— А ты расскажешь нам сказку? Мама всегда рассказывала, когда мне снилось что-то страшное.

Бен снова погладил дочку по голове:

— Да. Расскажу.

Правда, существует одна большая проблема: он толком не знал ни одной сказки. Да что там, не толком он тоже их не знал. Не знал вообще никаких. Поэтому сейчас, устраивая Риа под одеялом и усаживаясь рядом с ней, мысленно перебирал все сюжеты, которые приходили ему в голову.

Мать не рассказывала ему сказок — она угасала с каждым днем, Кроунгард… о да, тот ему сказок понарассказывал, но вовсе не тех, которые стоит озвучивать детям.

— А можно мы рядом сядем? — как ни странно, это спросил Роа. — Мама разрешала.

— Раз мама разрешала, то можно.

Пока дети забирались на кровать к Риа, под одно одеяло, у него появилась отсрочка. Бен сам не заметил, когда вышел вальцгард, оставив его наедине с малышней. Проснувшаяся от суеты Дрим тоже подползла поближе к кровати, положила массивную морду в изножье и теперь укоризненно моргала на него: «Мол, какой же из тебя отец, если ты ни одной сказки не знаешь».

«Паршивый, — мысленно признал Бен. — И дело не только в сказках».

К счастью, никогда не поздно все исправить.

— Итак, слушайте. Жил-был один дракон. Он основал в пустоши свое государство и защищал его всеми доступными способами. Он никогда никого к себе близко не подпускал, и все остальные драконы подчинялись ему, потому что он был сильнее.

— Насколько сильнее? — уточнил Роа.

— Намного. Гораздо сильнее.

У сына загорелись глаза, Лар тоже слушал внимательно. Что же касалось дочери, она явно собиралась плакать дальше.

Да что ж такое-то, а!

— И вот однажды он встретил прекрасную драконицу. Настолько прекрасную, что сразу почувствовал к ней невероятное притяжение.

Риа раскрыла рот:

— Правда?

— Правда. Вот только даже почувствовав, он не сразу понял, что эта драконица — его пара.

— Почему? — снова перебила его дочь.

— Потому что в его жизни уже была драконица, которую он очень и очень любил и изначально тоже считал своей парой.

— Разве можно любить сразу двоих?! — вот теперь вмешался Роа. Звучало это довольно возмущенно.

— Можно. В разное время можно любить разных дракониц, вот только тогда дракон этого не знал. Он продолжал считать, что все это не для него, и вел себя с драконицей, которую встретил, не очень хорошо. Она, впрочем, никогда не оставалась в долгу: всегда умела ответить и поставить его на место. — Теперь дочь слушала его, закусив губу, и Бен невольно улыбнулся. От охвативших его светлых чувств и от воспоминаний, в которые погрузила «сказка». — Еще у драконицы был драконенок.

— Как? Откуда? — удивилась Риа.

— Драконица в прошлом тоже любила одного… наблика. У них тоже не получилось, но зато у нее появился самый чудесный малыш на свете. Которого она очень любила. — Бен бросил короткий взгляд на Лара, но тот на него не смотрел. Колупал край подвернутого одеяла и жевал губы. — Этот наблик попытался похитить своего сына у драконицы, но вмешался дракон. Он спас драконенка, вернул его матери, и с этого момента больше не хотел сомневаться в том, что она предназначена для него. Потому что понял, что если и есть на свете любовь, то это то, что он испытывает именно к этой волшебной, прекрасной, невероятной жен… драконице. Он пригласил ее на свои скалы, и она с радостью согласилась. Потому что тоже любила его.

— Здорово! — Риа зевнула, устраиваясь рядом с ним поудобнее и прижимаясь к нему.

— Они вместе летали по всей пустоши и даже в другие пустоши. Побывали у океана, у ледяных гор. Они все делали вместе, их любовь с каждым днем росла все сильнее и сильнее. Однажды ночью они заснули вместе, а проснулись уже полноценной парой. Вскоре дракон и драконица узнали, что у них будут еще драконята.

Дети уже сползли на подушки, и Бен продолжил:

— Счастью их не было границ, а спустя какое-то время у них родилось два наичудеснейших драконенка. Мальчик и девочка.

— Совсем как мы! — сонно пискнула Риа.

— Да. Совсем как вы. Дракон с драконицей любили их безмерно, и теперь они уже везде летали впятером. Счастливая пара и трое их бесконечно дорогих малышей. Счастливая семья.

— Спасибо, папочка.

Он дернулся, как от удара, а дочь, выдавшая это, уже провалилась в сон. О том, что она только что говорила, свидетельствовали разве что крохотные, вцепившиеся в его рукав пальчики и приоткрытый ротик. Роа повозился, отвернулся, но тоже остался на этой кровати. Дольше всего на него смотрел Лар. Смотрел молча, потом все-таки закрыл глаза, а он сидел и чувствовал, как рвано бьется сердце в груди. Сердце, совершенно не ожидавшее того, что хоть один из этих детей когда-нибудь его назовет отцом. И уж тем более не ожидавшее, что это случится так скоро.

Осторожно, чтобы не потревожить их, хотел подняться, но дочь захныкала, завозилась, и он остался. Позволяя Риа держаться за его халат, просто прикрыл глаза, чувствуя, как в груди растекается совершенно новое, незнакомое чувство, которого ему еще испытывать не доводилось. Это чувство было сильнее всего, что он знал, и все оно сходилось на нежности, желании защищать и оберегать, сделать все, чтобы эти дети были бесконечно счастливы.

С этим чувством он и сам заснул невероятно, бесконечно счастливым.

А проснулся от того, что в комнату заглядывало раннее летнее солнце. Дети глубоко сопели, и Бен едва успел активировать жалюзи, чтобы их не разбудил яркий свет. Няня не закрывала жалюзи на ночь, потому что дети любили смотреть на огни Мерриужа, но она закрывала их перед рассветом. Сегодня с ними остался он, поэтому все так и получилось.

К счастью, он успел. Малыши просыпались рано, но еще часа два им поспать точно не помешает.

Улыбнувшись, Бен поднялся и вышел в коридор, вызвал няню. И, едва она успела зайти в детскую, узнал, что ночью вышла статья Дейан. О том, как Черное пламя Раграна использует женщин, и к какой трагедии это может привести на примере Авроры Этроу.