Глава 24. Бран

Стол ломился от угощений. Пикси на этот раз превзошли сами себя. Но мне кусок в горло не лез, потому что все, что мне хотелось отведать сегодня, это мягкие губы Кары. Из существа, которое я всем сердцем презирал и ненавидел, она незаметно превратилась в искушение, одержимость, мою невероятную заветную мечту, которую я не мог выбросить из головы, как сильно ни старался.

Я замечал, что Кара тоже начинала оттаивать. Она больше не избегала моего общества и не хмурилась всякий раз, когда я к ней обращался. А порой я чувствовал на себе ее взгляды, и будь я проклят, но в них не было ненависти, да и скромности тоже. Ведьма смотрела на меня так, словно я был шоколадным трюфелем, который ей не терпелось отведать.

– Сколько лет ты прожил здесь один? – спросила Кара, и мое веселое настроение сгорело, как мотылек, угодивший в пламя костра.

Я молчал, хоть и понимал, что просто оттягивал неизбежное. Но мне страсть как не хотелось произносить это вслух, ибо тогда годы моего одиночества делались дьявольски реальными и давили на плечи так, словно желали размазать по земле сапогом, как паука.

– Восемь десятков лет, – выдавил я, уставившись в стол.

– Твою мать! – вырвалось у нее. – И ты еще жив? А где седые волосы?

И я неожиданно рассмеялся. Знал, она сказала это нарочно. Не хотела жалеть меня, подталкивать ближе к краю пропасти, окутанной туманом отчаяния, страха и тоски. И я был ей за это благодарен. Я чувствовал, в глубине души она понимала меня. Возможно, как никто другой в этом мире. Одна бесконечно одинокая душа всегда призна́ет другую.

Ведьма подалась вперед, на дне больших небесно-серых глаз плескалось любопытство.

– А сколько тебе лет?

Я пожал плечами.

– Почти сто пятьдесят.

Кара зашлась хриплым смехом, от которого по моей коже, как круги по воде, побежали мурашки.

– Старика-а-ашка, – игриво пропела она. И мне захотелось поймать этот звук, запечатать его в бутылке и пить каждый день вместо вина.

– А сколько лет тебе? – спросил я.

Кара покраснела, как сочная спелая вишня. Тьма, неужели это сравнение действительно пришло мне в голову? Я невольно коснулся груди рукой. Могла ли там появиться дыра, через которую утекал мой рассудок и запасы желчи, всегда казавшиеся мне неиссякаемыми?

– Девятнадцать, – ответила Кара. – По сравнению с тобой я, считай, еще не жила.

Я покачал головой.

– Не забывай, это по меркам смертных я древний, а по меркам фейри еще молод. К тому же бытие смертных короче, а стало быть, протекает иначе. Ваши жизни наполнены действием, смыслом, когда наши напоминают вечную ночь без рассвета.

Тьма, неужели я действительно добровольно говорил о смертных что-то хорошее? Защищал их? Вероятно, я сошел с ума. Интересно, меня часто роняли в детстве?

Кара усмехнулась.

– Я думала, ты презираешь смертных и все, что с ними связано.

Я мысленно рассмеялся. Тьма, дорогая, не ты одна. А вслух с напускным спокойствием проговорил:

– Я все еще презираю. Но это не значит, что я не могу подмечать в их жизни что-то хорошее.

Бред. Просто одна дьявольски красивая ведьма выжгла все разумные мысли из моей головы и, кажется, заставила меня иначе смотреть на тех, кого я ненавидел всю жизнь. Только я не был готов признаться в этом даже самому себе, оттого и выдал эту невразумительную чушь.

Кара, видимо, была со мной солидарна. Потому как с ее губ сорвался нервный смешок.

– Ну-ну, – только и проговорила она и склонила голову набок, изучая меня. – Знаешь, мы, смертные, ведь и правда не так плохи, как ты привык считать.

– М-м-м, – промычал я нечто невразумительное, видимо, растеряв не только последние мысли, но и слова.

– Думаю, ты был прав тогда, мы, ведьмы, фейри и люди, не так уж и отличаемся друг от друга, – добавила она, продолжая выжигать пламенным взглядом на моем лице невидимое клеймо. – Конечно, у нас есть особые черты, традиции, привычки. Но мы так же рождаемся у матерей, заводим семьи, взрослеем, жаждем любви и тепла.

Капля пота скатилась меж лопаток по моей спине при этих словах.

«Жаждем любви и тепла…» Тьма, то, как она это произнесла, заставило меня затаить дыхание, пальцы сами так и тянулись к ней. В этой ведьме сочетались несочетаемые вещи, и они вызывали во мне ураган желаний и чувств.

Если прежде, в отношениях с девушками-фейри, я всегда искал лишь одного: прикосновений, слияния языков, проникновений, единения тел, удовольствия, что прошибало тело насквозь, подобно разряду молнии, то сейчас все обстояло иначе.

Конечно, я желал Кару. Да и как ее можно было не желать? Ведьма походила на ожившую соблазнительную мечту, созданную провидением специально для меня. Эти большие глаза, что смотрели так проникновенно; стройные ножки с крошечными пальчиками; длинные волосы цвета предрассветного сумрака; яркие губы, всегда припухшие, точно она только что страстно целовалась; высокая аккуратная грудь; и тонкая талия, которую мне до дрожи в ногах хотелось сжать жаждущими пальцами.

Но я желал не только этого. Даже не так. В первую очередь я желал другого. Обнять ее, прижать к себе, чтобы Кара растаяла, став податливой и мягкой в моих руках, как топленый воск. Вдохнуть неповторимый запах ее волос – горький шоколад, сладость спелых ягод, лес после дождя. И долго-долго держать в объятиях, вслушиваясь в гулкий стук ее израненного сердца.

Ведьма привыкла прятаться от мира за колючей изгородью из жестоких слов, но меня этим было не провести. Я видел ее насквозь. Знал, что в ней не было зла. Тьма? Да, она была, но разве ее нет в каждом из нас? А вот истинного зла – не было.

Кара хотела обладать способностью исцелять и, не имея волшебной силы, все равно занималась этим, помогала другим, используя лечебные травы и знания, почерпнутые из книг.

Мне хотелось взобраться с ней на крышу замка и наблюдать, как дрожат и мерцают отражения звезд в ее глазах. Слушать ее хрипловатый голос, как собственное дыхание. Чтобы он был последним, что я слышал перед сном, и первым – утром. И я не ведал, чего из этого мне хотелось больше.

Осознание обожгло мою кожу подобно раскаленной кочерге, и я вздрогнул, даже не так, содрогнулся всем телом, будучи больше не в силах отрицать то, что мои собственные чувства, мысли и тело бросали мне прямо в лицо. Я влюблялся в ведьму. Неминуемо, бесповоротно. И ничего, совсем ничего не мог с этим поделать.

Проклятая ирония судьбы. Можно бесконечно строить планы, просчитывать ходы на десять шагов вперед, как вел себя я, когда намеревался влюбить ведьму в себя, но всего лишь один фактор, оставленный без внимания, мог в мгновение ока переменить всё.

В моем случае этим фактором оказалась сама ведьма. Ее уникальная таинственная красота, переломанная судьба, незримо связанная с моим дерьмовым проклятьем. Ее душа, ставшая еще сильнее в окружении тьмы. Удушающее одиночество, проступавшее пеленой печали на дне ее глаз, даже когда она улыбалась. Ее отвага, прямолинейность и честность. Неумение сдаваться.

Ее тьма была сродни моей. Они точно знали друг друга, приветствовали всякий раз, когда мы встречались взглядами. Ведьма была моей личной погибелью. Я остро понимал, что бы ни случилось, я уже не смогу отказаться от нее, не смогу отпустить. Но испытывала ли она схожие чувства?

Я видел ее интерес, но это могло ничего не значить. Боггарт и пикси тоже были ей интересны. Хотела ли она меня так же нестерпимо, как я ее? Полностью, всецело, до потери сознания, до одурения и дрожи в онемевших ногах?

Я отчаянно старался вынырнуть из водоворота ощущений и мыслей, что неминуемо утягивал меня на дно. Что там последнее сказала ведьма? Что-то про то, что ведьмы, люди и фейри не сильно отличались друг от друга. Я прочистил горло.

– Почему ты защищаешь людей? Ты же ведьма. – Я слышал свой голос точно со стороны.

Она пожала плечами.

– Я прежде всего человек. А уж потом ведьма.

Я недоуменно нахмурился.

– И все же, скажешь, в деревне к тебе хорошо относились? Не смеялись над шрамами и отсутствием силы?

Кара пожала плечами.

– Конечно, всегда находились желающие меня побольнее ужалить. Они отпускали едкие шуточки по поводу моей внешности, цвета глаз и волос и по поводу силы и шрамов… И получали за это. Но были и те, кто относился ко мне с добротой. От кого я за всю жизнь не услышала ни одного резкого слова. – Она задумчиво сдвинула брови. – Но все люди не могут быть хорошими, ведь так? Уверена, среди фейри тоже есть разные – и благородные, и отъявленные засранцы.

– О, поверь, засранцев среди нас большинство, – хмыкнул я, но усмешка оказалась горькой.

В словах Кары крылась злая правда. Фейри так привыкли ненавидеть людей, и особенно ведьм, что толком не помнили, когда эта ненависть родилась. Нам даже в голову не приходило, что, быть может, в этой ненависти не было необходимости или смысла? Неприязнь к смертным просто вошла в привычку. А от привычек отказываться нелегко. Только если не появится должного стимула. И что-то подсказывало, Кара была для меня именно этим. Моим собственным гребаным стимулом сжечь в прошлое все мосты и начать писать историю моей жизни с чистого листа.

– Я не думаю, что испытываю к фейри прежние чувства, – проговорила Кара, поднявшись из-за стола.

Я последовал ее примеру, и она шагнула мне навстречу.

– Теперь, когда я узнала тебя, Бран, думаю, фейри, ведьмы и люди смогли бы жить бок о бок, без желания уничтожить друг друга на месте.

– Я бы тоже хотел в это верить, – пробормотал я ей в макушку.

Скосил глаза вниз и только сейчас осознал, что успел уничтожить расстояние между мной и ведьмой и теперь сжимал ее в крепких собственнических объятиях. Мы отступили друг от друга одновременно, точно обжегшись, часто и тяжело дыша. И тем не менее взгляд Кары, устремленный на меня, просил меня об обратном. Кара взяла меня за руку, и разряд тока обжег кожу там, где она коснулась ее.

– Научи меня контролировать силу, Бран. Когда мы столкнемся с вампирами, я хочу быть готова.

Я зачарованно смотрел на наши переплетенные пальцы: ее – бледные, как лунный свет, мои – черные, как непроглядная ночь, словно наблюдал самую прекрасную вещь на свете.

Жаль, что я не умел рисовать. Я хотел бы запечатлеть эту картину и повесить в комнате напротив кровати, чтобы каждый раз видеть ее перед погружением в сон.

Кара шагнула к двери, и я позволил ей повести меня за собой.