Глава 2

Наутро просыпаюсь уже одна. Настроение тотчас падает, но вспоминая ночь, снова задаюсь жаром и едким стыдом. Не уверена, что подобный секс нормален. После тренировок и то тело так не болит, как после «любви» Зепара.

Я слаба, истощена, не управляю руками, ногами.

Андрей грубый, самонадеянный извращенец. Так издевается надо мной, будто наказывает. Но за что?

Хм… За то, что накричала? Бред!

Не думаю! Кажется, он уже привык к моим истерикам. Понимаю, бывают разные отношения и сношения, но к тому, что он со мной творит — ещё не привыкла. Хотя, нельзя не признать — подобных эмоций и ощущений никогда не испытывала. Получается, я тоже извращенка?

Морщусь. Всегда считала себя обычной, в меру возбудимой, чувственной. Грязное, малосюжетное порно не интересовало. Если и попадалось на глаза — в инете на что только не наткнёшься, — даже не было желания посмотреть. А вот красивые эротические сцены фильмов порой задерживали взгляд. Использование сподручных предметов не пугало — даже наоборот, интриговало, но насильственные кадры с подвешиванием, кровопусканием, избиением — вызывали искреннее отторжение.

Лучше не думать, что Зепар выкинет в следующий раз. Однозначно, если ожесточит ещё свои игры — сдамся. Объясню: мне такое претит — не согласна! Чёрт! Кому вру-то? Мне нравится всё, что он со мной делает. Первый миг переживала, смущалась, а потом забылась в ощущениях — отдалась, как требовал в своей ненавязчиво-хамской манере. Чего скрывать?! Было безумно хорошо. И если Андрей получает такое же удовольствие как и я, для меня это безмерное счастье.

Кхм… Что если Зепара только грубость и возбуждает? Как говорится: у каждого свои причуды, но чём грязнее и больнее, тем ему приятнее? Ужас… Терпеть унижения ради удовлетворения и радости другого? Смогу ли?..

Разум в страхе кричит: «Нет!» Но сверху вниз катится жаркая волна возбуждения. Сердечко подленько стучит с ускорением — смущаюсь, лукаво притупляя взор: «Возможно». А предательская гордость выглядывает из-за тёмного угла подсознания и ехидно насмехается: «Конечно, да!» Казалось бы, омертвлённое на ощущения тело вновь оживает, внутри томительно пульсирует. Разве такое возможно? Даже от одной мысли, что со мной может сделать Андрей — я его уже хочу.

Дурость! Хватит думать о низменном, плотском — пора подумать о душе и… прошлом.

Насилу соскребаю себя с постели. Вот что значит, умереть за радость. Лежа была уверена, что не чувствую рук и ног, на деле же оказалось: моё тело — одна сплошная боль, но сладкая, приятная. Терпеть её — удовольствие. Боже! Я, правда, извращенка!

Прислушиваясь к себе, иду в ванную. У двери замираю — на кухне на повышенных тонах шепчутся Александр с Андреем. Причём, Никитин весьма недоволен. Редко, когда слышу грубую вибрацию в его голосе:

— Не смей!.. — шикает Александр. — Такой план опасен!

— Пойми, — разъясняет вкрадчиво Андрей, — если не рискнуть, так и будем… — умолкает. На кухне образуется тишина. Скрываться нет смысла, меня, как понимаю, замечают — заглядываю:

— Доброе утро, — выдавливаю, смотря то на одного мужчину, то на другого. Взгляд чуть задерживается на Никитине. Саша в светлой дымке-ауре. Занятно, подобную видела только у медсестры в больнице, где приходила в себя после покушения. Смешно ли, но будто ореола святого. Быстро смаргиваю — всё в норме. Никитин, как всегда, в костюме. Правда, на этот раз в чёрном, в редкую мелкую сероватую полоску. Мрачен, серьёзен, чуть бледен. Стоит напротив Влацловича, прислонившись к разделочному столу возле плиты. Андрей явно недавно проснулся — волосы взъерошенные, на лице лёгкая небритость. Это его далеко не портит — подчёркивает брутальность взрослого мальчишки-плохиша. В таких-то и влюбляются глупые девчонки… По крайней мере, такие как я. Зепар в обтягивающей футболке цвета горького шоколада и наспех одетых джинсах — даже не все пуговицы застёгнуты. Сидит за столом ближе к выходу, лицом к Александру, босые ноги вытянуты, перекрещены. Задумчиво потирает не бритый подбородок.

Завидев меня, даже не улыбается — с невозмутимой отстранённостью коротко кивает. Ну и ну! Это так принято здороваться после бурной ночи? Кивок-шлепок-пинок… и радуйся, детка, что ещё не посылаю? Гад! Вида не покажу, что задета — надменно вскидываю бровь и переключаю внимание на Никитина. Александр в секунду расцветает, спешит навстречу. Обнимает, целует в лоб:

— Доброе утро, ангел мой.

— Насколько я — ангел, — не грубо отрезаю и вырываюсь из объятий, — поговорим позже. Недоумение на лице Никитина игнорирую. — Пока умываюсь, вам лучше обсудить в каком порядке будете рассказывать мне всю правду. Без секретов и утаек. А ещё план, о котором только что шептались.

Не дожидаясь ответа, скрываюсь в ванной. Привожу себя в порядок. Чуть подкрашиваюсь. Волосы собираю в высокий хвост. Плету косу и укладываю небольшой булькой. Закрепляю шпильками, лаком. Напоследок оцениваю полученный результат, смотрясь в зеркало. Результат не поражает, но для работы пойдёт. Вроде, выгляжу неплохо!

Платиновая поверхность зеркала точно покачивается лёгкой волной — неспешно пробегается с одного угла в другой по диагонали. Испуганно отшатываюсь, мой размытый образ искажается в… очертание старой хижины… вновь трансформируется в более тёмный… изгибистый… Мама?.. Сердце гулко тарабанит в груди, тело пробивает крупная дрожь. Тянусь к женщине с решительным взглядом, строгим лицом.

— Запомни, — чуть слышно булькает она, моя рука застывает, так и не коснувшись зеркала: — suscepit vita consuetudoque communis. Путь на свободу!

Поверхность снова приходит в движение, образ Албериты сменяется на мой. Шумно выдыхаю — понимаю только сейчас, что не дышала всё это время. Упираюсь ладонями в умывальник. Долго смотрю на своё отражение, но оно остаётся неизменным. М-да… Таблеточки бы мне не помешали!

Так! Успокоиться! Глубокий вдох и три коротких выдоха… Опять вдох и протяжный выдох. Уф, легчает. Натягиваю улыбку и выхожу из ванной. Иду мимо кухни: Зепар и Никитин всё также хмуры. Явно повздорили. Александр сервирует стол, Андрей что-то готовит на скорую руку. Ужасы начавшегося дня отступают. Боже! Как приятно, когда мужчины хозяйничают на кухне.

Не мешаю, спешу в комнату. Одеваюсь скромно: тёмно-синие обтягивающие брючки с заниженной талией, и свободная бирюзовая блуза с длинными рукавами-фонариками. Несколько верхних пуговиц оставляю расстёгнутыми. Интригует, придаёт шарма, лоска — интимная заманушка. Из шкатулки на трюмо выуживаю золотой кулон. Подарок мужа на день рождение в первый год нашей совместной жизни. Заглавная буква моего имени — «В» инкрустированная крохотными сапфирами. Надеваю на шею… Идеально! Туфли выбираю на невысокой сплошной платформе в тон блузе. Зепар дал понять, что лучше его не заводить на работе, что ж… Затруднять ему задачу не хочу, лучше не привлекать внимание.

Окидываю себя критическим взглядом в зеркало во весь рост на средней створке шкафа-купе. Прокручиваюсь, шепча словно заклинание:

— …suscepit vita consuetudoque communis, — странно, фраза вертится на языке и даже кажется очень знакомой. Чтобы она могла значить? На смену расшифровки перед глазами вырисовываются чёткие картинки дома в Гатчине, колодца, речки, леса… Мелькают пару фрагментов из прошлой жизни, когда родители со мной играют… Чему-то обучают… Мы едим… Смеемся… Смотрим на звёзды… Меня укладывают спать… Нежные прикосновения. Тепло рук… Доброта поцелуев. Вновь мелькает затенённая хижина. Скудное убранство внутри. Затхлость, пыль… Самый дальний угол… Настолько ярко и резко фокусируется, что аж больно глазам… Стряхиваю наваждение. Не сейчас — прогоняю назойливые видения и глупые мысли разгадать значение фразы, прилипшей словно навязчивая музыка. Пора на работу, нечего за зря голову ломать. Когда память захочет — даст более точные и прямые ответы!