Глава 11

Она спрашивает, помнил ли я ту клятву? А разве мог я забыть, что стал её первым, и заверения, что останусь единственным? Разве у меня был хоть один шанс забыть? Как и то, при каких обстоятельствах она была дана. Как и то, как зовут моих детей. К сожалению, я помнил каждое мгновение, проведённое рядом с Дариной, тогда как все дни без неё превратились для меня в бесконечно долгую серую однообразную рутину, трясину, которая засасывала своей безысходностью. Положил руки на её запястья и грубо сжал: – Я не знаю, о какой клятве ты говоришь, Даша. Да, я забыл! Зачем помнить те клятвы, которые нарушены? – пожал плечами. – И мне самому не нужны твои доказательства… – рывком притянул её к себе и прошептал практически в губы. – При желании я могу просто задушить тебя и навсегда оставить только своей. Ты бы разрешила убить тебя, девочка? Ради правды? Умереть, доказывая мне, что ты никогда не лгала? Умереть сейчас от моих рук! Её глаза расширились, и я усмехнулся. Конечно, она откажется. Я в этом не сомневался ни секунды. – Отдай мне флешку. Скажи мне где она…я знаю, что ты ее спрятала. Назови место! Я достану ее сейчас и мы покончим с ложью! И она продолжает молчать, а я чувствую, как по моим губам растекается улыбка ледяного равнодушия. В миллиметре от мои губ, так, что мы ощущали горячее дыхание друг друга. Вот она, та хрупкая минута, когда она должна решить, да или нет. Готова ли вручить мне свою жизнь и жизни всех тех, кто в этом замешан, или в эту секунду мы станем чужими, и будем ими вечно. Незнакомцами, которые больше не смогут верить друг другу. И я был уверен в её выборе, пока она неожиданно не обняла меня, впиваясь холодными пальцами мне в затылок, и, глядя прямо в глаза, не прошептала: – Она спрятана у меня под кожей. Я зашила ее вот здесь. Трогает пальчиками место на руке чуть выше локтя. – Разрежь и достань. Я думала, что умру и никто не найдет. Разве вскрывают тела казненных? Дарина прижалась ко мне, и мои руки автоматически легли на её талию, обнимая. Я замер, вглядываясь в её глаза, полные фанатичной решимости, понимая, что всё ещё выискиваю для себя ответ на вопрос, зачем ей это нужно. Покачал головой, не веря услышанному. Она просто не ведает, на что соглашается. – Это будет больно…я не врач. Ты должна это понимать. И наркоза у меня нет А в ответ еле слышное: – Понимаю. Думаешь я зашивала ее под наркозом? И разве есть боль сильнее, чем мы уже причинили друг другу? Я хочу, чтоб ты это сделал. Сейчас. Сделай это. – Закрой глаза…кричать можно. Пусть думают и знают, что я тебя режу! И эти её слова, полные отчаяния и безысходности. Они рвали меня на части изнутри, обжигая ледяным огнём, потому что она не лгала. Потому что она сделала свой выбор совершенно осознанно…доверилась мне. В очередной раз. Погладил большим пальцем щеку, ощущая, как нежность к этой хрупкой и в то же время невероятно сильной женщине вытесняет все остальные чувства, загоняя недоверие глубоко назад. Захотелось обнять и сжать до хруста. Вдавить ее в себя и не отпускать, сжимать и застыть навечно. Вот так. Рядом со мной. – Я верю тебе, малыш. Верю. Достанем флешку потом. Я найду врача который сделает это безболезненно. В этот момент затрещал телефон, и включилась громкая связь, голос Лиса холодно приказал явиться к нему через двадцать минут. Дарина перевела взгляд с меня на аппарат, зажмурилась от ласки, перехватила мою руку за запястье и сильно сжала: – С нами! Если не сделаешь этого, что будет с нами? Возьми ее, посмотри. Сейчас. Ты сам говорил, что может такой возможности уже не будет. Давай! Сделай это. Или… или я ничего не расскажу тебе. Слышишь? Рывком прижал её к себе, целуя волосы, гладя спину, и лихорадочно обдумывая, как поступить. Времени оставалось слишком мало, а мне предстояло обдумать две версии преступления. Одну – реальную, а вторую – ту, которую я должен был предоставить Лису в самое ближайшее время. И сейчас всё зависело лишь от того, насколько полной информацией я буду обладать. В том, что она больше не проронит ни слова, я даже не сомневался – слишком явно читалось упрямство в сжатых губах и пронзительном взгляде. Прижался к её губам, чувствуя солоноватый вкус слёз, и прошептал: – Прости, малыш. Приподнял её лицо, удерживая за скулы: – Смотри мне в лицо, Даша. Она напряжённо улыбнулась и подняла на меня взгляд. Я достал флешку очень быстро, а она не проронила ни стона, даже когда я обратно зашивал промытую рану. Вытащил микрофлешку из капсулы, вставил в свой ноутбук, временно включив защиту от считывания жесткого дика и записи. Увидел лицо Дарины. Она говорила. Говорила со мной. Мне и в ее глазах…в них дрожит мое отражение, потому что она смотрит на фото. Она говорит… а я вижу, как киноленту каждое ее слово картинками в своем воспалённом воображении. Сколько в ее словах боли – боль…Тонны боли, всепоглощающей, лишающей разума и силы воли. Вдохнул в себя эту боль, всю, до мельчайшей частицы. Забрать. Пусть останется со мной. Пусть вскрывает вены мне, не ей. Мой трофей. – Максим…– едва слышным жалобным шепотом, по ее щекам там на флешке катятся слезы. И от этого шёпота что-то оживает внутри меня. Нечто, давно похороненное. Сейчас, возрождаясь, оно причиняет ещё большие муки, скручивая в узел и заставляя тихо стонать, закусив губу до крови. Её страх…Липкий, тяжёлый, от которого стыла кровь в жилах. Бездна отчаяния, накатывавшая на неё каждый день. Все эти полгода. Безысходность, доводившая её до истерик и срывов. Разбитые стекла, содранные до мяса ногти, вырванные в агонии тоски волосы. Мучительные поиски ответов на вопросы обо мне, о нас… Горький изнуряющий плач наедине с собой. В спальне. За закрытыми дверями. Когда никто не видит слабость той сильной женщины, которую она играла все эти месяцы. И эта опостылевшая игра, отнявшая все силы и желания, кроме одного. Месть. Я буквально впитывал её жажду мести. Дикую, едва управляемую. Которая стала смыслом жизни, единственным, что придавал силы для дальнейшего существования. Я видел тот день, когда принял решение, видел циферблат часов её глазами, слышал биение её сердца, ощущал её слезы на собственных щеках. Я на себе чувствовал ненависть, от которой сводило скулы и вскипали мозги. Ненависть, раздиравшую её на части и становившуюся неистовее изо дня в день. И любовь…Она ворвалась в меня с такой силой, что захватило дух и выбило почву из–под ног. От неё кружилась голова, цепенело тело, сердце начало колотиться с огромной скоростью, разгоняя застывшую в венах кровь. Эта безумная любовь словно проникала под кожу, пробираясь к сердцу для того, чтобы поставить клеймо, чтобы никогда больше не быть отвергнутой мною. И снова эхо в её мыслях выстукивает как пульс, как сердцебиение: "Максим". Мое имя ее голосом. Делая невозможное, убирая последние преграды, выстроенные когда-то. И камни из этих стен начинают с грохотом падать вниз, превращаясь на обледенелой земле в серые руины. Не было никого другого. Вся моя. Целиком и полностью. Каждой клеточкой тела и каждой частью её истерзанной мною души. Моя. Моя. Моя. Всегда. Вечно моя. Я провалился в глухую пропасть. Я словно отключился, глядя на монитор остекленевшим взглядом. Спустя время я слышал лихорадочный шёпот Дарины и вкус её слез на моих губах. А потом жаркое прощание и страстные поцелуи, когда я иступлено целовал её руки, глаза, волосы, губы и что-то шептал ей… успокаивая нас обоих, окунаясь к какое-то призрачное и скоротечное счастье. Такое чудовищное счастье для этого мертвого места. И вот я стою перед Лисом, безучастно докладывая информацию, полученную от обвиняемой, делая упор именно на убийстве. И буквально через полчаса уже выхожу из его кабинета, получив позволение перевести её в камеру с более приемлемыми условиями. Отдал своим людям приказ сопроводить Валерию в новое место заключения и вышел из комплекса. А уже ближе к утру я достиг мрачного грота далеко за пределами лагеря. Секретное место, которое я посещал каждый месяц в определённый день, проверяя, есть ли послание от Стефана. Радич обязан был оставить мне сообщение в случае опасности, грозившей членам моей семьи. Чего он по какой-то причине не сделал, позволив Дарине самой схлестнуться с Зарецким. Ну что же, если только всё сложится удачно, серб будет горько сожалеть о принятом решении. Раз в три месяца он сам обязан был наведываться в эту пещеру и проверять, если ли послание от меня. Это было одним из условий молчания Ищейки о моём местонахождении. Именно когда Стефан его озвучил, я и понял, что не ошибся в нём. Ну что же, уже завтра как раз тот самый день, и Радич прибудет сюда. И уже завтра им с Андреем предстоит разобраться в послании, которое я оставил для них. Дарина – умная девочка, она оставила пути к отступлению…оставила нечто, способное взорвать размеренную жизнь этих роботов и заставить их оставить её в живых. Если только Андрей и Стефан успеют… Я задвинул камень в уступе стены и вернулся обратно в лагерь. Грёбаная интуиция, никогда до этого дня не подводившая меня, противно нашёптывала, что мы на краю бездны. *** Меня перевели в другую камеру. Она больше напоминала номер недорогой гостиницы. Но, в любом случае, это уже была комната, а не подвальное помещение. Только узкое окно с решетками напоминало, что я арестантка, и наглухо закрытые железные двери. Я лежала на узкой кровати, аккуратно застеленной тонким шерстяным покрывалом, и смотрела на белоснежный потолок с включенной лампой дневного света. Этих перемен добился Максим. Я в этом не сомневалась. Сейчас, когда голод отпустил, когда я согрелась под кипятком в маленьком узком душе, я смогла думать. Точнее, анализировать. Если вообще в моем состоянии можно хоть что-то анализировать. Я не могла признать, что простила его… нет. Это не прощение. Скорее, принятия и осознание всего, что произошло с нами за это время. Осознание его поступков. Сомнений не осталось. Они исчезли, как только я поняла, ЧТО он сделал. В тот момент, когда меня парализовало от боли, когда голову обхватило железным обручем, а мучительная боль ослепила и повергла в состояние шока, все вдруг исчезло, Но мы оба не могли пошевелиться. Обмен информацией только при зрительном контакте, и я смотрела в его зрачки, на свое отражение, видела, как наливаются кровью белки, как текут слезы по его щекам. Он не выдерживал эту боль, мою боль. Я видела, как побелело его лицо, как залегли темные тени под глазами, а по телу волнами проходят судороги. Я вспомнила тот, другой раз, когда сжимала его в своих руках. И здесь, сидя на коленях, обнимая его голову дрожащими руками, я поняла, что может произойти все, что угодно – конец света, апокалипсис, не важно, что, но он меня любит. Именно сейчас. Спустя долгие месяцы после нашей разлуки любит. Нет, это не одержимость, не дикая страсть, хотя они, как и всегда, остались, между нами, это осознанное чувство. Взрослая любовь. Мы доросли до нее. Через боль, страдания, агонию, разлуку, но мы изменились. Я и он. Когда Максим кричал мне в лицо, что оставил меня с Дэном, чтобы я была счастлива, я вдруг поняла, что в нем что-то сломалось. Что-то треснуло, отмерло, давая возможность родиться другим эмоциям, которые выросли на руинах эгоизма. Только он не учел одного – я никогда не смогу быть счастливой без него. Все эти месяцы я жила в какой-то иной реальности. Каждый день как пытка. Каждый день – воспоминания и боль, тоска, голод, жажда даже по его запаху, голосу. Словно от меня отодрали кусок меня самой, и это место непрестанно кровоточит, болит фантомной болью, ноет, саднит и не заживает. Затягивается, а потом снова вспарывается до мяса лезвиями воспоминаний. Мне казалось, что, наверное, именно так сходят с ума. Он ушел от нас не потому, что хотел исчезнуть и избавиться, окунаясь в новые острые ощущения и спускаясь на дно, он ушел, чтобы дать мне возможность строить свою жизнь. Я просила его об этом. Я умоляла его не один и не два раза. Потом сама же обвинила в том, что исчез. Я сказала «не люблю» и все равно его чувства не изменились. «Не целовать тебя, любимая? Не могу!» Малыш…любимая…маленькая…девочка моя…» Я закрыла глаза, и по телу пошли мурашки от воспоминаний о том, как он страстно и яростно любил меня всего несколько часов назад. С надрывом, одержимым голодом, безумной торопливостью. И только сейчас мне стало по-настоящему страшно. Впервые за все время пребывания в этом проклятом месте. Нет, не паника или ужас от понимания своей участи, а дикий страх от осознания, что Максим не отступится. Теперь он будет вытаскивать меня из этого дерьма любыми путями. Любыми – в прямом смысле слова. Только от этой мысли на теле вставал каждый волосок. Я знала, на что способен мой муж, и что он не остановится ни перед чем. В этом мире не существует ничего, способного его остановить. Теперь он пойдет по трупам. Я тронула губы подушечками пальцев, провела по нижней, потом по верхней губе, на моей коже все еще остался его запах. Даже после душа я пахла его руками, его телом, его семенем. Я пахла им. Или просто настолько изголодалась по нему, что мне кажется. Шли часы. Никто не приходил за мной. Повсюду гробовая тишина. Она действовала на нервы и изнуряла монотонностью. Были секунды, когда я вскакивала с кровати и прижималась лицом к двери, прислушиваясь. И с каждой секундой мне становилось страшнее. Теперь меня пугал мой собственный поступок. Когда от него зависела уже не только моя жизнь. Если наемники найдут флешку, меня снова будут пытать, и у Максима не будет выбора – он или должен будет это сделать, или это сделает кто-то другой. Только если Мертвый откажется пытать пленницу, что ждет его самого? Ответ очевиден – подозрения, расследование, понимание, кто он и кто я. Сложить дважды два не составит труда. Более того, мои волосы неумолимо отрастали. Корни уже прекрасно видно. Сколько у нас времени, прежде чем меня узнают? Ничтожно мало. Тогда я потяну всех за собой. Брата, Максима, Стефана. Я прижалась щекой к двери. Ожидание мучительно. А что, если флешку уже нашли? Или кто-то меня узнал? Что, если в этот момент пытают уже Максима? От ужаса я задрожала и стиснула до боли пальцы.