Глава 12

Глава 12.1 Раньше я бы не поверила, предпочла бы найти ему множество оправданий. После всего, что мы пережили, после всего, через что прошли, тот Максим не смог бы вот так предать всех нас. Да, я сама всадила бы себе пулю в висок, когда поверила в то, что нет никакого другого Максима. Я сыграла в эту рулетку в последний раз, и это был самый настоящий суицид. Боже, сколько раз я умирала из-за него и физически и морально, не счесть! Но чем больше страдаешь, тем, наверное, сильнее становишься или привыкаешь к боли. Я не билась в истерике. Нет. Я даже не анализировала его слова, поступки, обещания. Мне оказалось достаточно того, что я увидела. Нынешний Максим Воронов выбрал свой путь, как много лет тому назад, когда меня не было в его жизни. С этого момента он перестал причинять мне боль. С этого момента он действительно стал для меня чужим…как тогда, когда я отреклась от него, а потом всё же поверила и…так предсказуемо, так банально обманулась. Я словно ощутила ступнями лезвие, на котором я танцую один и тот же танец уже чертовых десять лет. Но то ли оно затупилось, то ли у меня появилось слишком много шрамов, но я уже не чувствовала порезов, хотя и истекала кровью. Пока мы ехали к границе с Румынией, я смеялась. Да, я хохотала, как сумасшедшая, сидя рядом с онемевшим Радичем. Меня трясло от этого безумного хохота, я накрыла руками свой живот чувствуя, как пинается моя дочь, и смеялась. Рыдать я уже, кажется, разучилась, и глаза жжет изнутри от отсутствия влаги, а меня скручивает пополам от истерического смеха. Я казалась самой себе до ужаса смешной и жалкой. Оттолкнула руку Стефана, когда он помогал мне выйти из машины. Мне не хотелось, чтоб ко мне прикасались, и ещё больше не хотелось, чтоб жалели. Чтоб смотрели вот этими сочувствующими взглядами с непониманием и какой-то долей презрения. Да я и сама себя презирала. В какой раз он вытер об меня ноги. В какой раз опустил под грязную воду и удерживал там, наблюдая как я глотаю вонючую жидкость и захлебываюсь, задыхаюсь. Я даже узнаю вкус этой трясины и запах. И я сама в этом виновата. Только я и никто другой. Невозможно получить иной результат, делая одно и тоже. Боже, какая же дура! Молила о том, чтобы он был жив, и готова была заплатить за это любую цену? Жалкая идиотка! Жри то, что вымаливала, давись, задыхайся и жри. Он вернулся, как ты и хотела…Ты ведь забыла сообщить Вселенной, каким ты хочешь получить своего мужа обратно. С того света прежними не возвращаются. Тебе ли не знать, Дарина Воронова? Ты ведь и сама там не раз побывала. От тебя прежней мало что осталось. Разве что твоя смертельная болезнь и проклятие, а ты…ты уже мутировала в подобие себя самой. Я перестала искать и ждать Максима. Да и зачем? Сейчас я бежала от него как можно дальше, потому что мой собственный муж отдал приказ казнить меня. Мне не нужны были часы на осознание, как раньше. Увидела его лицо на камере, ледяное с застывшим безразличным взглядом, со сжатыми губами, и поняла, что это конец. Больше не будет оправданий, не будет изнуряющих монологов. Я уже давно потеряла свои розовые очки. Я вижу то, что есть на самом деле, и не нужно лгать самой себе. Максим вернулся в ряды палачей, в ряды того подразделения, которое среди нас называли карателями, и он появился здесь, чтобы делать то, что у него всегда получалось идеально и профессионально – издеваться и убивать. И в этот раз не выйдет спрятать голову в песок, не выйдет закрыть глаза и постараться ни черта не видеть, кроме своей больной любви к этому чудовищу, а также искать жалкие крохи его любви ко мне. Её больше нет. Она умерла на той крыше и истлела на солнце. Вот к чему мы пришли через столько лет дикой боли, сумасшедшей любви и одержимости – к тому, что он всё же сам захотел моей смерти, а значит, он может захотеть и смерти наших детей. Все же это не тот Максим, как бы я ни пыталась убедить себя, что они одно целое. Но проблема ведь в другом…этого я люблю так же бешено, как и того, другого, если не сильнее. Проклятие с каждым годом становится все сильнее и разрушительной. И я это понимала…как и собственное состояние, которое походило на помешательство. Да, боли не было. Я просто не чувствую ни своих рук, ни своих ног, ни своего сердца, ни своей души. Понимаю, что должна сейчас подыхать в жутких мучениях, корчиться от них и задыхаться, и ничего не чувствую. Как в тумане или под гипнозом. Может быть, я взорвалась там, на той встрече, где он убил меня? Там мне было больно, и там я билась в агонии. А может, это новая грань? Новый уровень, при котором боль отходит на второй план, потому что уже убила тебя? Но это было бы слишком просто. Слишком легко для меня. И она, эта проклятая тварь, где-то рядом бродит, урчит, притаилась – она готовится разодрать меня на куски в любую секунду, набирается сил, или кто-то держит её на железных цепях, потому что я её чую, я её слышу, слишком хорошо с ней знакома, но она не может наброситься и сжечь меня дотла. В голове, в сознании стоит плотная туманная завеса, как жёсткая стекловата, и через неё не пробивается ни одна эмоция, ни один звук, даже мой внутренний голос нем. Сейчас мне оставалось лишь смириться и пытаться спасти свою семью и своего нерожденного ребенка. Макс Воронов больше не заслуживает, чтобы я убивалась по нему и искала его. Я обязана жить ради моих детей и обязана уберечь их от него. Ни о чем другом я думать ПОКА не могла. Именно это отупение не давало мне погрузиться в пучину Ада – началась война, и моя семья, мой старший сын пойдёт против моего мужа. Кровавая бойня уже наступила, и вопрос времени, когда она настигнет нас всех даже заграницей. В Румынии нас встретили Роман и андрей. По их глазам я уже поняла, что они всё знают, и мне стало стыдно. Отвратительно и омерзительно стыдно, потому что в который чертовый раз я вот так ищу убежища у своего брата, убегая от монстра, за которого вышла замуж. Поцеловала андрея и пожала руки Роману. Оба проявили максимальную деликатность, не высказывая ни своих мнений, ни жалости. Да, вот так. Полное равнодушие, пусть и наигранное. Не смейте выражать своё сочувствие или говорить о понимании. Ничего вы не понимаете и не поймёте никогда. Я сама не понимаю…но, наверное, я впервые хочу понять и всё-таки постараться разлюбить. Выкорчевать эту болезнь из своего сердца и тела. Избавиться от зависимости, выдрать её из себя с мясом. Если бы я могла ампутировать себе сердце, я бы так и сделала. Несмотря на онемение всех чувств, я знала, что это временно и что наркоз отойдет рано или поздно, чтобы я сорвала горло от криков агонии, от той боли, которая захлестнет с головой. Брат лишь тихо спросил: – Когда родится ребенок? – Еще пять месяцев, – глухо ответила я, глядя ему в глаза. – Здесь ты в безопасности, милая. Пока в безопасности. Роман ведет переговоры с контрабандистами, возможно, нам удастся в случае серьезных проблем укрыться в горах. Мы и понятия не имели, что уже на следующий день наш дом будет окружён и взят в осаду, а я не смогу даже выйти на улицу, потому что палачи назначат награду за мою голову и развесят мой портрет на каждом углу. Голодные, в основном, нищие оборванцы, населяющие этот район, сдали бы меня и за меньшую сумму. Когда Роман принес листовку и положил на стол, все обернулись ко мне, и я знала почему – это означало, что Максим уже здесь. Но тогда мы еще надеялись, что находимся в безопасности. – Я рад, что ты приехала. Это был правильный выбор, моя девочка. Отдохни с дороги – вечером у нас собрание. Я хочу, чтоб ты на нём присутствовала и знала, что нас ждет в случае прихода палачей. Усмехнулась уголком рта. – Я и так знаю, Андрей. Смерть нас ждет. – Ну это мы еще посмотрим. Для начала пусть нас найдут. Мы рассыпались по городу и укрываемся в самых разных местах. Яша, Рома, Глеб и Изгой собирают людей. Мы будем драться. – Чем? – устало спросила я. – У тебя оружия даже нет. Вы бежали с пустыми руками!