Глава 10

Вы знаете, какую смерть я всегда считал самой идиотской и одновременно беспощадной? Вы слышали когда-нибудь о том, что умирающему от голода нельзя позволять есть сразу слишком много. Точнее, нельзя позволять есть больше одного-двух кусков хлеба, больше половины порции обычного человека? Потому что он умрёт. Грубо говоря, организм, долгое время не получавший достаточного количества пищи, попросту не справится с поставленной задачей. Что может быть более нелепым, чем сдохнуть, наконец, дорвавшись до еды после жесточайшего голода? Сдохнуть от того, что должно было дать тебе силы выжить? Уже после того, как ты почувствовал его на губах. Призрачный. Яркий. Вызывающий моментальное привыкание. И именно этим до боли отвратительный. Вкус жизни. Такой разный для каждого, но абсолютно необходимый всем. Без него жизнь превращается в унылое существование, в бесконечную, изматывающую дорогу по кругу. Вы знали, что даже у такой дороги бывает конец? Он приходит не тогда, когда человек падает обессиленной, бездыханной тушей на полпути, не имеющем своего завершения. Конец наступает в момент, когда вы только ступаете на эту тропу. И так глупо и наивно полагать, что возможно вырваться из этой бесконечности, прийти к чему-то большему, чем встреча с собственной смертью, но ведь совсем рядом столько проторенных дорожек, что, кажется, только повернись в ту сторону…ведь кто-то же ходил по ним. Кто-то, кто не совершал твоих ошибок, к кому эта долбаная шалава Судьба отнеслась куда благосклоннее, чем к тебе. Лис столкнул меня с этой тропы. Столкнул безжалостно, не пряча затаившегося в уголках глаз удовлетворения от моего падения. *** – Это не сотрудничество, Мертвый. Сотрудничество предполагает право выбора. У тебя его нет. Безапелляционный тон, вызывающий едкое желание схватить ублюдка за воротник пальто и встряхнуть, глядя, как меняется раздражающая уверенность во взгляде на страх. Показать, что разговаривает он далеко не просто со своим псом, заглядывающим ему в рот. Я склоняю голову набок, на задворках сознания отмечая про себя, что ему, вот этому пока живому трупу, начисто лишённому каких-либо эмоций, помимо наслаждения местью, очень подходит обстановка этой комнаты. Своеобразного кабинета, больше напоминающего широкий гроб. Ничего лишнего. Узкое пространство с темно-серыми стенами, стол, кресло и табурет для посетителя. Сделано так, чтобы заставить чувствовать гостей мёртвыми или чтобы не забывать самому, что давно уже убил всё живое в себе, а, Лис? – Не хотелось бы огорчать ужаснейшего из генералов, но я привык сам себе выгрызать права. И до сих пор у меня получалось. Хотя, – смахнул левой рукой воображаемую пылинку с правого плеча, – тебе ли не знать об этом, Димаааа? Показалось, что оторопел, так как понял намёк. Но всего на секунду. Так ненадолго, что я засомневался в том, что правильно истолковал его реакцию. Потому что уже через полторы секунды он прикрыл глаза, скрывая то, что могло в них выдать его истинные эмоции, и произнёс отчуждённо: – Ради кого ужаснейший из…палачей рискует собственной шкурой, Мертвый? Есть действия, результат которых нельзя повернуть вспять. Можно дать свободу и лишить её же. Можно подарить жизнь и самому отнять. Можно убить и снова вернуть к жизни… Но нельзя принести клятву верности нам, – распахнул глаза, едва заметно сжимая пальцы, – и вернуться к своей обычной жизни. Ты мёртв, ты самый настоящий Мертвый. Тот, кто становится одним из нас, умирает для всего мира, что находится ниже подножия этих гор. Возможно, – намеренное молчание, будто подбирает слова, а по сути, наглядная демонстрация готовности идти на компромисс. Вот только для таких, как он компромисс – это всегда полное и безоговорочное соблюдение всех его условий. Впрочем, как и для меня, – возможно, ты многого не помнишь, но я могу подарить тебе же твои воспоминания. Тебе ведь интересно, как и почему ты стал самым жутким из моих палачей? Почему ты не можешь вернуться в нижний мир? Пожимаю плечами, душа в себе желание согласиться на его предложение. Конечно, интересно. Всё, что связано с проклятым прошлым, всё ещё остающимся скрытым для меня за плотной черной шторой. Иногда она колышется, будто от дуновения ветра, посылая в голову образы, слова, отрывки разговоров. Но стоит только распахнуть её в надежде поймать собственные воспоминания за хвост, как натыкаешься на непробиваемую стену, спрятанную за куском ткани. Вот только Лису необязательно знать мою заинтересованность в этом. Ему вообще не следует знать ничего, что связано с личной жизнью Максима Воронова. Без разницы какого: того или меня. Ничего, что связано с моей семьёй. Именно поэтому я проткнул клыками язык, но не позволял себе думать о Дарине, о детях, говорить о них или даже упоминать. Генерал был уверен в моём согласии и не желал омрачать его демонстрацией своей силы. Однако, он ошибался. И только то, что я не собирался рисковать тем, что имел…теми, кого любил, стало единственной причиной продолжать этот разговор. Это и желание всё же узнать, какого хрена Максим Воронов согласился на эти грёбаные условия, имея всё…абсолютно всё, о чём мечтал когда-либо. Дарина не говорила со мной об этом. Не вдавалась в подробности, как и Радич, смотревший мне прямо в глаза и уверенным тоном утверждавший, что на тот момент это было самое верное решение, которое я мог принять. Впрочем, не думаю, что мог когда бы то ни было делиться с ищейкой чем-то настолько личным. Но сейчас, по крайней мере, я мог с уверенностью утверждать, что у меня было всё. Абсолютно всё. Я не понаслышке знал каждую из эмоций, доступную людям. Как всегда, только черное и белое. Никаких полутонов. Я завидовал до ненависти и ненавидел до лютой злобы, я знал, какова на вкус чистейшая ярость, и как вспыхивает ядерным взрывом в грудной клетке жесточайшая обида. Я питался собственными эмоциями в те мгновения, когда больше нечего было жрать. Думаю, именно это и давало силы выжить. Ну, или существовать до того момента, пока не подохнут те, кто становился моей следующей целью. И я узнал, что такое любовь. Что такое, когда любишь ты и любят тебя. Я сам писал об этом в своём дневнике. И мне кажется, узнал это не тогда, когда помирился с отцом и братом, когда вежливо созванивался с Андреем или вёл беседы с Савелием. Это было похоже, скорее, на взаимодействие двух государств, двух Вселенных, которым нечего было делить, и они предпочитали вести мирный образ жизни до поры, до времени. Дьявол, сейчас я понимаю, что именно Дарина заставила полюбить меня своих родственников. Они были частью её, а она стала частью меня. И я учился любить их вместе с ней и без неё. Учился принимать их, как часть себя, всё больше понимая, что подсаживаюсь на острый крючок, вспоровший грудную клетку и намертво впившийся в сердце. Крючок под названием «семья». Сейчас…Сейчас меня корёжит только от одной мысли, что кто бы то ни было может причинить вред моему брату и Фаине, а тогда…тогда я и был тем самым кем-то, кто бы смог сделать подобное ради своих целей. Видимо, не всякая любовь обрушивается на голову волной цунами, утягивая к самому дну океана, чтобы после выбросить обессиленным на берег, безнадёжно хватающим ртом раскалённый солёный воздух. И теперь, когда этот самовлюбленный мерзавец продолжал молчать, изредка бросая многозначительные взгляды на стопку документов, которую подсунул мне в ходе беседы, я всё отчётливее понимал, что сделаю всё, чтобы не позволить ему насладиться своим триумфом. Не знаю, как тот Макс…но мне есть ради кого. – Есть вопросы, которые с течением времени теряют свою актуальность, Дмитрий, – мне нравилось видеть, как слегка подёргивается его верхняя губа, когда я называю его именно так, по имени. Раздражение на несоблюдение субординации? В таком случае он действительно хреново знал Зверя, – и воспоминания о моем прошлом относятся к таким. – Смотря, о каком прошлом ты говоришь, Мертвый. Например, – пододвигает ко мне очередную стопку бумаг, и я с облегчением вздыхаю. Вот так-то лучше, гораздо легче вести теперь диалог. Отчёты, доносы, результаты анализов…Вот теперь Лис заговорил на языке, который я отлично понимал. Я усмехнулся, проигнорировав его вздёрнутую бровь, и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. – В этих документах, если присмотреться, можно увидеть между строк заглавными буквами вынесенный тебе приговор. Тебе и всей твоей семье, нагло скрывающей твои преступления. За половину описанных здесь деяний тебя должны были казнить уже три раза. За остальную половину – заставить смотреть, как поджаривается тот, кого ты называешь своим братом, или же как падают на окровавленную землю головы тех, кого ты называешь своей семьёй.