Глава сорок седьмая. Матвей

– Стоишь? Уверена? Ты чертовски меня напугала, моя Вредина, – девочка рухнула бы прямо на крыльце, не успей я подхватить её.

– Всё в порядке, Матвей, – по имени назвала. Не хорошо это, не хорошо. – Голова просто закружилась. У вас здесь слишком свежий воздух, я к такому не привыкла, – улыбается, ближе ко мне жмется, но я быстро замечаю, что это лишь попытка спрятать взгляд.

Потому что глаза всегда выдают.

Особенно если ты не на собеседовании приукрашиваешь факты своей биографии для улучшения первого впечатления, а правду от близкого человека скрыть пытаешься.

– Знал же, что оставлять тебя одну – плохая идея. Надо было с отцом завтра встретиться, я всё равно услышал лишь старую песню о бесперспективном будущем, – выдыхаю устало и по волосам малышку глажу. – Лорка тебе наплела что-то? Или мать? – опять головой активно машет из стороны в сторону.

– Лариса пыталась, но я раскрыла наш с тобой секрет, – точно, ночное чтение вслух. Я сразу Вредине все карты выложил, чтобы недопонимания в дальнейшем избежать. Блокировал, но Лорку это не останавливает. – Ничего?

– Мне плевать на неё, малыш, – она улыбку скрыть пытается, но я-то знаю, что моя девочка – тот ещё маленький дьяволенок.

Не правильная, поломанная местами, иногда слишком доверчивая, но с невероятно родными глазами, в которых я с каждым днем всё глубже увязаю.

Никому не спущу её слёзы.

Они сейчас в уголках стоят, но малышка пытается себя сдержать. Выходит откровенно хреново.

– Матвей… – опять. Точно что-то серьёзное стряслось.

– Да, маленькая? Я с тобой.

Хочу сказать еще какую-нибудь ванильную ерунду ради её улыбки, но меня перебивает взвинченная мать. Она со всей силы толкает дверь и чуть ли не с кулаками кидается на Вредину. Приходится руку вперед выставить, второй малышку за талию придержав, чтобы она со ступеней не кувыркнулась.

– Растрепала уже все, дрянь, да?! В моем же собственном доме решила меня опозорить! Не позволю! Убирайся вон отсюда! Глаза бы мои тебя никогда не видели, только испортила всё… – откровенно говоря, из этой тирады я не понял ровным счетом ни-че-го.

А ещё я впервые слышал, чтобы мать разговаривала в таком тоне с кем-то. Складывалось ощущение, что Вредина ей не просто дорогу перешла – растоптала труды всей жизни и на пепелище попрыгала под веселую музыку, издеваясь словами без перерыва.

Малышка на шаг отходит от меня, обнимает себя руками и таким потерянным взглядом смотрит, словно прямо сейчас она душу дьяволу в вечное рабство отдаст за одну лишь возможность испариться по щелчку пальцев. Идиот я. Полнейший. В пекло это надо было слать весь ужин с родительскими уговорами.

Подкупило лишь то, что Вредина сама согласилась поехать со мной.

– Я н-ничего не говорила…

– И правильно! Не суй свой нос в нашу семью! Тебе не место здесь! Пошла вон, я сказала, никогда больше тебя видеть не хочу за моим столом, – мать продолжает напирать, кипит от гнева так, что на ней запросто можно яичницу пожарить. Я это даже без сильного освещения вижу.

– Если ты сейчас же не замолчишь и не перестанешь лить грязь в сторону моей семьи – потеряешь единственного сына. И я не шучу, мама, – резко осаживаю и поворачиваюсь лицом к Вредине, закрыв её от любопытных глаз собственной спиной. Лорка с теткой уже успели прибежать на крики.

– Как ты… Я же тебя… – мать пытается меня «вразумить», но получает в ответ лишь недовольный жест ладонью с немой просьбой заткнуться.

Именно заткнуться, потому что я замечаю слёзы на лице своей женщины.

– Можно я уеду? Вы тут поговорите, обсудите всё… Я очень хочу домой, – шепчет едва слышно, чуть ли не по губам читать приходится.

– Идти можешь? – кивает и мгновенно в лице меняется, будто я её собственноручно за забор выставлю сейчас. Чёрт. – Здесь несколько метров до машины, ключи в кармане куртки. Не мёрзни, малыш. Я только твои вещи заберу и ворота открою – сразу поедем.

Взглядом провожаю её до салона, обратно к родне поворачиваюсь, только когда девочка на переднее сидение забирается.

Вредина сегодня со стороны выглядела на все сто по десятибалльной шкале: шикарно, как-то по-взрослому, без свойственной ей изюминки лёгкой небрежности, когда волосы во все стороны и на губах помада стёртая, потому что она кусает их вечно, но, господи, какая же она беззащитная внутри при всём этом образе идеальности.

Колючки есть, но стоит их коснуться – разлетятся трухой по ветру.

– В сторону, – грубо бросаю трём наседкам с раскрытыми ртами, сгребаю куртку малышки в одну руку, второй подхватывая лёгкие туфельки. Хорошо, что она в тапочках была, когда я её нашел, а то шлепала бы сейчас босыми ногами по холодной земле.

– Сынок…

– Будь добра, помолчи. У меня нет ни малейшего желания разбираться во всём этом абсурде. Я хочу увезти свою женщину подальше от всех вас и сделать так, чтобы она никогда больше не видела ваши лица.

– Ты что, Матвеюшка, не выслушаешь собственную мать? Да мало ли какую ерунду тебе наплетет эта вертихвостка, – а вот здесь, мамочка, ты прокололась. Вредина мне, чувствую, вообще ничего не сказала бы, если бы не этот концерт одной актрисы.

– Всего доброго, – бросаю просто для того, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Хотя хочется. Останавливает осознание возраста моей родительницы. Всё же не молода для игры на равных.

Из поселка выезжаю довольно быстро. Еще несколько километров вперед, съезжаю на обочину и толкаю кресло назад, освобождая пространство для Вредины на моих коленях. Перетаскиваю аккуратно малышку, она в платье путается, забавно проклиная изобилие ткани.

Трясется вся, но явно не от холода – печка почти на полную мощность работает. Ладони её ловлю и к губам подношу, целую, продолжив по спине легко скользить, выжидая момент, когда она сама захочет начать разговор.

Мы оба знаем, что забыть и отпустить не выйдет.

Девочка тянется ко мне ближе, голову на груди устраивает, плотнее кутаясь в мою куртку. Закрыться хочет.

– Ты не побоялась в нашу первую поехать черти куда с незнакомым мужиком, а сейчас, когда я тебя уже во всех вариациях видел – от сонного чудовища до…

– Сам ты чудовище! – кулаком меня в плечо бьет и, наконец, оживает. Отлично, этого я и добивался.

– Нельзя драться, – улыбаюсь ей мягко, когда она голову чуть запрокидывает. – Вот увезу тебя всё-таки в лес и привяжу к какой-нибудь сосне.

– Зачем?

– Для профилактики, – за нос кусаю, вырывая из малышки смешок. – Ты боишься моей реакции?

– Я боюсь разрушить твой мир.

Не знаю, что именно мне сейчас предстоит услышать, даже близко мыслей нет, но Вредине пора уяснить одну простую вещь.

– Ты – мой мир, малыш. Если не планируешь самоубийство, можешь смело рубить тросы.