16. Подарки любви и ревности

К тому времени, как муж вышел из лавки модистки, Катарина сто раз повторила в мыслях их разговор, десять раз взбесилась и десять раз остыла. В конце концов ей стало даже смешно, но когда Хоэль забрался в коляску, Катарина приняла самый холодный и оскорбленный вид, на который только была способна.

— Костюмы привезут вечером, — сказал Хоэль.

Катарина отвернулась, показывая, что не желает разговаривать.

Подождав и не дождавшись ответа, Хоэль приказал ехать к ювелирной лавке.

— Вы обиделись, донья? — спросил он, когда коляска проехала площадь, на которой его не так давно собирались вешать.

— Нет, совсем нет, — ответила Катарина. — Вы же знаете, что женщинам нравится именно такое обращение — хамское, оскорбительное, вульгарное. Поэтому я в совершеннейшем восторге, добрый дон.

— Говорят, женщина охотнее простит большую бестактность, но не простит маленькую небрежность, — сказал Хоэль и вдруг погладил руку Катарины, лежавшую на сиденье.

Это прикосновение обожгло Катарину.

— Эй! — не сдержала она возмущенного возгласа, отдергивая руку, но кожа сохранила прикосновение горячей мозолистой ладони, и женщина загорелась сама — теперь, правда, не от гнева.

— Поэтому простите меня, — продолжал Хоэль и улыбнулся.

Его улыбка показалась Катарине насмешливой:

— Как у вас все просто, — процедила она сквозь зубы.

— В жизни, вообще, должно быть все просто, — сказал он, откидываясь на мягкую спинку сиденья. — Только дураки усложняют жизнь.

— Благодарю, — съязвила Катарина. — Раз от раза вы все милее и любезнее.

— Ну вот, опять обиделись не понять на что, — протянул Хоэль.

— Не понять?! Вы даже не осознаете, что говорите?!

— Э-э… — он поскреб подбородок, поправил шляпу и придвинулся к жене поближе, заговорив тихо, чтобы не услышал возница. — Признаться, рядом с вами я и в самом деле начинаю нести бред. Но это ваша вина…

Голос его — низкий, хрипловатый, словно опутывал Катарину невидимыми веревками. Хоэль был так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Эта близость пугала и волновала, и заставляла вздрагивать от каждого прикосновения, а сейчас он снова погладил ее руку — нежно, бережно, а потом сжал ее пальцы. Пытаясь избавиться от дурмана, Катарина отодвинулась, насколько это было возможно, и подергала рукой, но Хоэль не отпустил.

— Во всем вы виноваты, — повторил он.

— Каким это образом? — пробормотала благородная донна, нервно взглянув сначала в спину возницы, а потом на прохожих, которые с любопытством разглядывали герцогскую чету.

Но Хоэля, похоже, не волновали ни прохожие, ни возница.

— Когда такая красивая женщина, как вы, смотрит с интересом, мысли всегда путаются, — сказал он. — Зачем вы притворяетесь?

— Притворяюсь?..

— Вы такая резкая на язычок, такая царапучка, а строите из себя унылую ворону…

— Попрошу без оскорблений… — начала Катарина возмущенно, но Хоэль перебил ее.

— Там, у портнихи, вы были настоящей. Донья Пигалица уже бы в обморок упала, а вы такой отпор дали…

— Просто я покрепче буду, — отрезала Катарина. — Да отодвиньтесь вы от меня, наконец!

— Нет, просто вы совсем из другого теста, — усмехнулся Хоэль, и не думая выполнять ее приказ. — Так почему вы играете? Почему не хотите стать свободной? — пальцы его скользнули по ладони Катарины — лаская, вызывая сладкую дрожь.

— Я свободна!

— Ну-ну, — Хоэль отстранился, и Катарине сразу стало холодно, и это испугало ее.

Неужели она все еще живет иллюзиями? Глупая мечтательница!

Обида и жалость к себе захлестнули Катарину, и даже слезы навернулись на глаза. Она отвернулась, чтобы муж ничего не заметил. Куда он там собрался? К ювелиру?

— Что вы намерены купить? — спросила она. — Решили украсить себя драгоценностями? В вашем понимании настоящий герцог должен сиять, как новогоднее дерево?

— Да, кое-чего мне не хватает для завершения образа, — важно согласился Хоэль.

— О, какие вам известны слова! — не удержалась от иронии Катарина. Она была зла на него — за то, что он позволял себе слишком многое, и на себя — за то, что позволяла ему все это.

Но коляска уже остановилась, и супруги отправились в ювелирную лавку. В отличие от лавки модистки, здесь было сумеречно из-за закрытых наглухо окон. Внутри горели свечи, поставленные в массивные канделябры, и сухонький дон Тинчо рассматривал через увеличительное стекло какой-то невзрачный камешек, похожий на грязную льдышку.

Когда звякнул дверной колокольчик, дон Тинчо поднял голову и отложил лупу и камешек на бархатную подушку, потирая сморщенные ладошки. Он был похож на мавра — такой же темный, но совсем невысокого роста, лысоватый, с козлиной бородкой.

— Доброго дня! Чем могу служить? — приветствовал он посетителей.

Катарина без слов указала на мужа, и дон Тинчо немедленно обратился к нему:

— Вам угодно что-то определенное, ваше сиятельство?

Тихо фыркнув, Катарина отошла к витрине, освещенной двумя плоскими светильниками. Как любую женщину, ее не могли оставить равнодушными блеск драгоценных камней и золота, но сегодня украшения ее мало интересовали. Отвернувшись, она внимательно прислушивалась к разговору мужа и ювелира, глядя на их отражение в витрине.

— Мне угодны два обручальных колечка, добрый дон, — сказал Хоэль, снял шляпу и почесал макушку. — Я недавно скоропостижно женился…

— Скоропалительно!.. — выдохнула Катарина.

— …и мы не успели обзавестись кольцами.

К чести ювелира — он и глазом не моргнул, и даже не улыбнулся.

— Думаю, у меня есть, что вам предложить, — сказал он. — Что предпочитаете? Рубины — как знак страсти? Или сапфиры — как знак чистой любви?

Катарина оглянулась через плечо, насмешливо наблюдая за мужем, который раздумывал — какая же любовь осияла их брак.

— Знаете что, — произнес, наконец, Хоэль, — не очень люблю камни эти, на половину руки. Есть простые золотые кольца? Чтобы за пальцы не цеплялись?

— Найдется все, что вам нужно, — мельком взглянув на руку Хоэля, а потом на руку Катарины, ювелир достал из-под прилавка две бархатные коробочки. Откинув крышки, он показал содержимое Хоэлю, и тот довольно крякнул.

Несколько золотых монет перекочевали в сморщенную ладошку дона Тинчо, а Хоэль поманил Катарину пальцем:

— Подойдите-ка сюда, донья Кошеч… Подойдите, вобщем.

— Не стоило себя утруждать, добрый дон, — сказала Катарина, но подошла.

Хоэль вытащил из одной коробочки крохотное колечко. При свечах оно блеснуло гладим бочком — тонкое, плоское, безо всяких украшений.

— Дайте лапку, — попросил Хоэль, и, не дождавшись, сам взял Катарину за руку и надел ей кольцо. — Ух, — восхитился он, — как влитое!

Вроде бы ничего обычного — просто примерка кольца. В лавке, а вовсе не в церкви. Да еще таким грубияном и невежей. Но Катарина ощутила сердечный трепет. Что-то было в этом древнем жесте — почти мистическое, дикое, и Хоэль не торопился отпускать ее руку.

— А теперь ваша очередь, — он перевернул руку Катарины ладонью вверх и положил на нее кольцо — такое же гладкое, но побольше размером и потолще.

— В этом нет никакой необходимости, — тут же воспротивилась Катарина. — Вы сами вполне можете его надеть.

— Где же видано, чтобы муж сам себе надевал кольца? — изумился Хоэль. — Ну же не упрямьтесь. Давайте-давайте!

— Право, не надо…

Ювелир деликатно отвернулся, и Катарина торопливо схватила кольцо и надела на палец мужу.

— Все? Вы довольны? — спросила она сердито.

— Весьма, — Хоэль широко улыбнулся и вдруг поцеловал кольцо на своей руке, а потом наклонился и поцеловал кольцо на руке жены.

— Что это вы?! — пробормотала Катарина, которую от прикосновения мужских губ к ладони бросило в жар.

— Это старинный обычай, — пояснил Хоэль, не сводя с нее глаз. — Разве вы не знаете о нем, донья?

— Впервые слышу, — он высвободила руку из его пальцев и отошла к витрине. Щеки горели, сердце стучало, как сумасшедшее.

А виновник ее волнений снова вступил в переговоры с ювелиром.

— У нее будет черное платье, — объяснял он, облокотившись на прилавок, — вроде ночь. Все черное, только по подолу серебряная и золотая канителька. Надо бы разбавить эту унылость чем-нибудь. Чем-нибудь поярче…

— Сапфиры! — не утерпела Катарина и опять принялась разглядывать украшения на выставке.

— О! Говорит — сапфиры! — обрадовался муж.

— Есть кое-что, как будто точно по вашему заказу, — кивнул дон Тинчо.

Тут же откуда-то из темноты выскочил юный подмастерье, ювелир прошептал ему пару слов на ухо, и юноша скрылся в маленькой боковой двери. Он вернулся через минуту, поставив перед Хоэлем плоский футляр. Крышка была откинута, и Хоэль погрузился в созерцание предложенного товара.

Катарине не терпелось посмотреть, но она усилием воли приняла самый равнодушный вид. Пусть не думает, что ее волнуют подарки, сделанные на ее деньги. Ну, почти на ее. Но золотое колечко так сладко холодило руку, и так приятно было ощущать его тяжесть на пальце. Как будто и в самом деле они женаты… То есть женаты, конечно… Но как будто — по-настоящему…

— Нет, так ничего не понять, — сказал Хоэль недовольно. — Это надо смотреть на ней самой. Дайте зеркало!

Тут же было поставлено огромное овальное зеркало, и Катарине пришлось вернуться к прилавку.

— Расстегните ворот, — попросил ее муж, — а то на черном будет не видно, а на том наряде у вас вырез по самые… э-э… красивый вырез.

— Не говорите глупостей, — осадила она его. — Все можно прекрасно разглядеть, ничего не расстегивая.

— Да что вы все спорите? — он преспокойно взял ее за плечи и поставил напротив зеркала, а потом в два счета расстегнул несколько крючков на черном платье жены и, не успела Катарина даже ахнуть, приспустил ей ворот платья, обнажив шею.

— Это уже неприлично!.. — зашипела Катарина.

— Да бросьте, — Хоэль извлек из футляра ожерелье, — на маскарад вы пойдете не как монашенка, поэтому и строить ее из себя не надо.

Катарина приготовилась спорить, но тут он осторожно обвил ее шею золотой цепочкой, к которой крепились три крупных темно-синих сапфировых кабошона, обрамленных полупрозрачными жемчужинами и сапфирами поменьше и посветлее.

Ансамбль был нежным, изысканным, и Катарина сразу поняла, что он подойдет к ее костюму как нельзя лучше. Она легко прикоснулась к великолепным камням, чуть поудобнее устроив центральный в ямочке на шее, а потом в зеркале встретилась взглядом с Хоэлем.

Он смотрел на нее жадно и сразу же опустил глаза, словно занявшись замочком на ожерелье, но Катарина вздрогнула, и он не мог не заметить этой дрожи.

— Вам нравится, донья? — спросил он тихо, а пальцы его тем временем коснулись нежной женской кожи под затылком и легко прочертили вниз — до тех пор, пока не помешало застегнутое платье.

Катарина молчала, понимая, то сейчас ее ответ прозвучит двусмысленно. Нравится? Да? Нет? Что нравится — ожерелье или то, что он гладит ее так нежно, так призывно?

Все же она ухитрилась заговорить громко, и не дрогнув голосом:

— Ожерелье великолепно, мы возьмем его.

Повторять не пришлось. Невежа-Хоэль все понял и убрал руку. Положив покупку в футляр, он хотел помочь жене застегнуть платье, но она прекрасно справилась сама. Заплатив, Хоэль сунул футляр под мышку, и вместе с Катариной они покинули лавку.

Только когда коляска тронулась и поехала по направлению к Каса-Пелирохо, Катарина решила, что можно прочитать небольшое нравоучение:

— Впредь прошу вести себя прилично, — заговорила она тихо, чтобы слышал только муж, — то, что вы сегодня говорили и делали — и у донны Пурьетты, и у дона Тинчо — это возмутительно. Понимаю, что за свою жизнь вы привыкли к обществу женщин низшего сорта, хотя ваша жена, как я помню, была благородной достойной донной…

Хоэль, до этого глазевший на городские улицы, всем своим видом показывая, что его ничуть не трогают разглагольствования жены, довольно резко повернул голову и посмотрел на Катарину так пристально, что женщина смутилась. Смутилась, но закончила то, что намеревалась сказать:

— …хочу напомнить, что я не привыкла к хамству, не привыкла к подобному обращению. Я не маха, если вам угодно, и мне неприятно, когда вы говорите двусмысленности и когда… прикасаетесь ко мне.

— Неприятно? — уточнил он. — Вы, прям, в этом уверены?

— Совершенно уверена!

— Да ну? — он придвинулся ближе, глядя ей в глаза, и Катарина опасливо заерзала, пытаясь оказаться у противоположного борта коляски.

— Не совершайте глупостей, — пролепетала донна, задрожав, как листочек на ветру, краснея и бледнея, и, наконец, догадалась отвернуться, потому что взгляд мужа лишал ее и воли, и силы, и разума. — На нас смотрят — на улице полно народу…

— И что? — спросил Хоэль развязно. — Кто-то помешает мне поцеловать мою собственную жену?

— Прошу прощения!.. — пискнула Катарина, пытаясь защититься, но он уже притянул ее к себе, крепко схватив за талию.

— Не хотите, чтобы я вас поцеловал? — спросил Хоэль.

Катарина с ужасом покачала головой, избегая даже смотреть на него.

— Не хотите? — повторил Хоэль совсем тихо, начиная поглаживать ее по спине — мягко, как кошку, устроившуюся на коленях, а потом взял указательным пальцем под подбородок, заставляя приподнять голову. — Почему бы вам не сказать это, глядя мне в глаза?

Глядя в глаза?! Катарина почувствовала слабость лишь при мысли об этом. Объятия мужа становились все крепче, жесткие пальцы гладили по щеке, касаясь уголка губ…

— На нас смотрят! — умудрилась выговорить Катарина и уперлась ладонями ему в грудь. — Ради всего святого! Только без глупостей!.. — краем глаза она видела, как одеревенела шея у возницы, который, несомненно, слышал их любовное воркование. Любовное?!.

— И пусть смотрят… — голос Хоэля звучал завораживающе-хрипло, а в следующее мгновение он поцеловал ее в губы — неожиданно нежно, легко, словно давая ей путь к отступлению.

Этот поцелуй перевернул небо и землю, и Катарина, которая только что намеревалась кричать и сопротивляться, погрузилась в странное состояние, которое про себя не могла назвать иначе, как напевным. Напевный поцелуй? Разве такие бывают?..

Но Хоэль, не встретив сопротивления, поцеловал жену уже жарче, уже требовательнее, и стали неважны и возница, и прохожие, и даже чей-то испуганный полувздох-полустон — какое теперь это имело значение?..

Коляска дернулась и остановилась, и только тогда Хоэль оторвался от жены, а Катарина открыла глаза, понимая, что это она сама только что вздохнула с пристоном…

Хоэль смотрел на нее, и глаза у него горели дико, по сумасшедшему.

— Не хотите? — спросил он.

Ему пришлось повторить вопрос с уточнением, потому что Катарина напрочь забыла, о чем они разговаривали до злополучного поцелуя.

— Все еще будете утверждать, что не хотите моих поцелуев?

— Будь на вашем месте другой мужчина, — сказала она, уже приходя в себя, — я бы надавала ему пощечин.

— Но не мне? — спросил он, схватившись за борт коляски так, чтобы Катарина не могла выйти.

— Конечно, не вам, — она воинственно вскинула подбородок. — Боюсь, в ответ вы полезете драться. Пропустите! — она толкнула его в грудь и, не дожидаясь, когда возница опустит лесенку, выскочила из коляски, поспешив скрыться в доме. Причем, поспешность ее больше походила на бегство.

— Черта с два вы не хотите! — успел крикнуть Хоэль ей вслед, прежде, чем Катарина захлопнула двери.

Заперться и не пускать его? И окно запереть!..

Но это было глупо, и Катарина бросилась вверх по лестнице, приложив ладони к горящим щекам. Бессовестный! Развратник! Ничего не боясь!.. На улице!!.

Она чуть не сбила с ног Лусию, которая встретила ее в коридоре.

— Катарина, у нас… — начала компаньонка, но тут же встревожено спросила: — Что-то случилось?

— Оставь меня! — ответила благородная донна весьма невежливо, и стрелой влетела в гостиную, захлопнув за собой дверь.

Больше всего хотелось закричать во все горло, что-нибудь швырнуть или разбить, но окно было открыто, а давать соседям лишний повод к пересудам — Катарина еще не настолько лишилась разума. Несколько раз ударив кулаками думную подушечку, лежавшую на диване, Катарина схватила ее и швырнула в стену.

Подушечка пролетела через комнату и угодила прямо в грудь дону Тадео, который сидел в кресле и с изумлением наблюдал за развернувшимся перед его глазами действом. Он машинально прижал подушечку к себе и медленно поднялся, забыв поклониться.

— О! Вы здесь, добрый дон, — сказала Катарина, не придумав ничего лучше.

— Зашел проведать вас… — сказал дон Тадео, глядя встревожено. — Что-то случилось?

— Нет, с чего вы взяли? — Катарина заправила за ухо выбившуюся из прически прядку и как ни в чем ни бывало села на стул, указав дону Тадео на кресло, из которого он только поднялся.

— Э-э… вы так странно повели себя… — дон Тадео снова уселся в кресло, так и не расставшись с подушечкой. Потом он вспомнил о ней и перебросил на диван. — Смею надеяться, это не я послужил причиной такого… такой…

— Вы ни при чем, — успокоила его Катарина. — Просто я терпеть не могу цикад.

— Цикад?!

— Да, — легко соврала она. — А одна из них как раз уселась на подушку. Простите мой порыв, но я, действительно, не сдержалась.

Дон Тадео невольно оглянулся, проверяя, не летают ли в комнате еще цикады, но никаких насекомых не наблюдалось.

— Вы зашли меня проведать? — Катарина постаралась направить разговор в иное русло, больше не затрагивая причин ее поведения. — Очень мило с вашей стороны.

— Вы правы, зашел, а донна Лусия сказала, что вы отправились за покупками…

— Да, странное желание, — засмеялась Катарина, пытаясь скрыть неловкость.

— Но не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством… — дон Тадео поднялся, теперь уже не забыв поклониться.

— Ну что вы, в этом доме вам всегда рады, — заверила его Катарина, и в самом деле считая, что дону Тадео пора бы уже не злоупотреблять.

— Задержусь еще на минутку, — развеял он ее надежды и полез в карман камзола, — вот, хотел передать вам… — он достал длинную узкую шкатулку из черного дерева, инкрустированную серебром.

— Что это?..

Дон Тадео откинул крышку. Внутри лежал прелестный веер — из тонких костяных пластинок.

— О, какая красота… — произнесла Катарина. — Это для меня? Право, не стоило…

— Из-за меня погиб ваш прежний веер, и к тому же, мне хотелось сделать вам подарок, — сказал дон Тадео, достал и раскрыл веер.

На костяных пластинках была изображена прелестная миниатюра. На ней король комедиантов — слуга из итальянского города Бергамо ухаживал за хорошенькой субреткой, которая приоткрывала маску, показывая кокетливое белое личико. Милая картинка, если бы… если бы не пышные алые гвоздики, нарисованные вокруг театральной пары. Красная гвоздика — не простой цветок. Для тех, конечно, кто умеет вести утонченную салонную игру, и кому известны тайные символы растений, язык цветов. Красная гвоздика… Ее дарят, когда хотят признаться в страстной любви. «Мое сердце стремится к тебе, — словно говорит даритель, — я одержим страстью и любовью».

Дон Тадео — одержим страстью? Полноте, да знает ли он, что такое страсть? Вспомнив прикосновения Хоэля, его жадный взгляд, Катарина опять разволновалась, разгневалась и устыдилась, из-за того, что так близко приняла грубые ухаживания бывшего конюха. Но дон Тадео… она посмотрела на нежное лицо юноши — аристократически-бледное, утонченное, с огромными светлыми глазами и нежными, розовыми губами… Она не представляла, чтобы эти губы в порыве страсти срывали поцелуи с ее губ. Нет, дон Тадео никогда не набросится на женщину, он будет ждать, когда она соизволит ответить на его чувства, потому что он благороден, учтив, его ум изыскан и утончен, и эти гвоздики — всего лишь совпадение…

— Вам понравилось, донна? — спросил он, и Катарина вздрогнула, потому что дон Тадео слово в слово повторил фразу, которую произнес Хоэль в ювелирной лавке. — Прошу, примите, — и он протянул Катарине веер, по-прежнему держа изящную вещицу за рукоятку.

Кто искушен в салонных забавах, тот знает и еще один тайный язык — язык веера. Раскрыть веер — это любовь. Протянуть его верхним концом — это признание в любви.

Небо и земля снова перевернулись, но как-то иначе, чем при поцелуе в коляске. Там Катарина словно лишилась разума, а здесь, наоборот, ею овладела какая-то странная трезвость. Дон Тадео из хорошей семьи, она знает его давно и знает о нем лишь хорошее. Но разве он сам не понимает, что теперь она — жена другого? Что четвертый брак — это конец. Пятого брака не будет. Если только… если только не признать четвертый брак недействительным…

Мысли Катарины полетели, как злополучные цикады, напуганные грозой.

Вряд ли дон Тадео воспылал к ней страстью за один день. Но если чувствовал симпатию уже давно, то почему не намекнул об этом хотя бы словом? Что помешало? Учтивость? А что ему придало смелости сейчас? Боязнь потерять ее, Катарину?.. Но на что он надеется? Что она подаст в суд, признавая брак недействительным? Или что она будет жить под прикрытием фиктивного мужа, а любить его — Тадео?..

Пауза затягивалась, и дон Тадео повторил, настойчиво протягивая веер:

— Прошу, примите… В качестве моей глубокой признательности, уважения и…

— Ничего себе! — прогремело от порога, и Катарина с доном Тадео испуганно подскочили.

В комнату вошел Хоэль, на ходу стаскивая шляпу и швыряя ее на стол, едва не сбив вазу с цветами.

— Не успел я оставить вас, донна Кошечка, на пару минут без присмотра, а вы уже принимаете гостей?.. — он закусил нижнюю губу, разглядывая веер. — И подарки?.. Что за подарок?

Он встал между Катариной и гостем, перекатываясь с пятки на носок и требуя ответа.

— Вы зачем притащили ей веер, добрый дон? — спросил Хоэль, и голос его не предвещал ничего хорошего. — Вы, может, считаете, что у моей жены нет денег, чтобы купить таких вот финтифлюшек? Да она купит их сотню и назавтра выбросит.

— Хоэль… — попыталась остановить его Катарина. — Дон Тадео всего лишь…

— Хучо, моя дорогая донна, — сказал ей Хоэль необыкновенно ласково, — мы же договорились, что вы будете называть меня Хучо. Мы же с вами женаты, как-никак.

— О!.. — только и произнесла Катарина, едва не расхохотавшись, хотя ситуация никак не располагала к смеху. Хучо — уменьшительное от имени Хоэль. Разумеется, о том, что они договорились, она услышала впервые, но ее мужу, по-видимому, захотелось показать дону Тадео, что у них в семье царят любовь и ласка. — Хорошо. Будьте добры, Хучо, присядьте и… успокойтесь. Дон Тадео в прошлый раз нечаянно сломал мой веер и теперь захотел исправить ошибку, только и всего.

— В самом деле? — спросил Хоэль подозрительно, глядя при этом на дона Тадео.

— Да, — сказал тот, убирая веер в шкатулку. — Поэтому смиренно прошу донну Катарину принять этот веер взамен сломанного.

Несколько секунд Хоэль всматривался в «смиренного» гостя, но тот закрыл крышку шкатулки и придвинул ее по столу в сторону Катарины, не говоря больше ни слова и лишь коротко поклонившись.

— По-моему, дон Тадео не опасен, Хучо, — сказала Катарина преувеличенно серьезно.

Хоэль хмыкнул и уселся на диван, выдернув из-под локтя злополучную подушечку, которая только что пережила избиение кулаками и полет по комнате, и от души скомкал ее, после чего швырнул к диванному валику.

— Веер-то вам нравится? — спросил он хмуро, как будто надеялся, что Катарина ответит «нет».

Надеждам его не суждено было сбыться.

— Веер чудесен, — сказала донна мягко, достала вещицу и, не раскрывая ее, легко провела краем по наружной стороне левой руки. «Пожалуйста, уходите», — означал этот знак, и дон Тадео его понял.

— Тогда я счастлив, что угодил вам, — сказал он, кланяясь. — Донна… дон… прошу прощения, всего хорошего.

Он вышел, а Катарина задумчиво развернула подаренный веер.

— Мне показалось, что вы готовы были его съесть, Хучо, — сказала она, уже не сдерживая усмешки. — С чего бы вы так разозлились? — сделав несколько пируэтов веером, она с треском сложила его и зажала между ладонями, чтобы проверить догадку. Этот жест означал: «Вы меня огорчили», — и должен был показать Хоэлю, как она относится к его выходкам.

Но муж смотрел исподлобья и молчал.

Снова усмехнувшись, Катарина убрала веер. Конечно, где бывшему конюху, а затем бравому вояке изучить изящный язык любви?

— Кстати, я еще не поблагодарила вас за новую кухарку, — сказала она. — Вы правы — готовит она великолепно, хотя ее кухня и лишена изысканности. Но отбивные были просто….

— Как я не догадался! — рявкнул вдруг Хоэль, вскакивая.

От неожиданности Катарина уронила шкатулку на стол.

— Веер… — муж ткнул пальцем в сторону подарка, а потом постучал себя по тыльной стороне левой руки. — Вы с ним разговаривали, черт побери! Вы что ему сказали?!.

И не дожидаясь ответа, он ринулся следом за доном Тадео.

Успеть за разгневанным Хоэлем, который летел, как на крыльях, было просто невозможно, и когда Катарина спустилась на первый этаж, мужа и дона Тадео там уже не было. Зато из кухни вышла Лусия, держа поднос с чайными чашками. Катарина бросилась к окну и в отчаянии прикусила палец: Хоэль настиг гостя возле самой калитки и, весьма неуважительно схватив за шиворот, поволок в сторону розовых кустов.

Лусия, увидев подобное неуважительное обращение к гостю, ахнула и хотела бежать на помощь, но Катарина удержала ее.

— Но дон Тадео… — лепетала компаньонка. — И это чудовище… — тут речь шла явно не о доне Тадео. — Что он хочет?!

Катарина сделала ей знак молчать и перебежала к другому окну, откуда было прекрасно видно обоих мужчин.

Хоэль выбрал для беседы укромное место, и Катарина оценила его поступок — из-за кустов трудно рассмотреть с улицы, что происходит. Зато от окна все было прекрасно видно и слышно, и как раз в этот момент Хоэль взял дона Тадео за отвороты камзола и решительно встряхнул.

— …не позволю, чтобы о моей жене ходили сплетни, — закончил Хоэль фразу. — Если еще раз притащишь ей что-нибудь из этих паршивых вееров…

— Это знак внимания! — храбро заявил дон Тадео и попытался освободиться от хватки герцога дель Астра. Ему удалось это с третьей попытки.

Впрочем, Катарина была уверена, что ее муж сам отпустил его, иначе дон Тадео не обрел бы свободу даже с попытки десятой.

— Ты будешь на это смотреть?! — шепотом закричала Лусия. — И подслушивать?!

Катарина снова сделала ей знак молчать и прислонилась плечом к оконной раме, стараясь оставаться незамеченной, но самой замечать все.

— Я куплю ей этих вееров сто штук, — сказал Хоэль. — В твоем внимании она не нуждается, и послушай меня…

— Купите?! — голос дона Тадео зазвенел. — На какие деньги? Все знают, что вы лишены состояния и земель! Сейчас вы нищий, и живете на шее у жены. Содержанец! — бросил он в лицо Хоэлю, не скрывая презрения.

Ответом послужил короткий удар кулаком в живот. Дон Тадео захрипел и начал оседать на землю, но Хоэль подхватил его под мышки, услужливо подставив плечо.

Катарине стоило огромных усилий удержать Лусию и одновременно зажать ей рот, чтобы не крикнула. Компаньонка извивалась в ее руках, как змея, но Катарина была сильнее, и Лусии пришлось смириться.

— В морду бы тебя приложил, молокосос, — сказал Хоэль, пошлепывая дона Тадео по щекам, чтобы приходил в себя поскорее, — но ведь скажут, что ты наставил мне рога, и за это я тебя побил. И честь доньи Кошечки пострадает…

— Я люблю ее! — прохрипел дон Тадео. — Она взяла вас в мужья из жалости, вы ей не пара! Каторжник! А я предложу ей любовь и верность…

— Продышался? — Хоэль воровато оглянулся по сторонам, и Катарина отпрянула от окна, а потом опять осторожно выглянула.

Дон Тадео уже довольно уверенно стоял на ногах, а Хоэль заботливо поправлял на нем сбившийся камзол, а потом поплевал на ладонь и пригладил благородному дону растрепанные волосы на макушке. Тот брезгливо шарахнулся, но Хоэль поймал его за воротник и притянул поближе.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Канарейка ты тупоголовая? — он говорил тихо, и даже не особенно грозился, но дон Тадео предпочел гордо промолчать, а не отвечать на оскорбление. — Она — замужняя женщина, а я — ее четвертый муж. Пятого мужа не будет, хоть ты через голову прыгни. Если так ее любишь, то почему только сейчас притащился со своими веерами? Или предлагал ей стать твоей любовницей?

— Вы забываетесь! — заорал в бешенстве дон Тадео, но тут же замолчал, потому что Хоэль еще раз ткнул его в живот.

— Не надо повышать голос, — посоветовал он, пока дон Тадео пытался глотнуть воздуха. — И больше ты не подойдешь к моей жене на расстояние десяти шагов, пока я — ее муж.

— Смотрю, вы намерены им стать по-настоящему? — дон Тадео не побоялся съязвить и посмотрел на Хоэля с ненавистью. — Попробуйте только прикоснуться к ней и я… я…

— Мм? — любезно поинтересовался Хоэль, разглядывая его уже без подозрительной неприязни, а почти благожелательно.

— Я убью вас!

— Ну, скажем, попытаешься.

— Только посмейте к ней прикоснуться!..

Лусия вдруг заплакала, и Катарина выпустила ее, испугавшись, что причинила боль.

— Как ты можешь на это терпеть! — воскликнула компаньонка. — Ты разочаровала меня, Катарина дель Астра! — она вырвалась и убежала. Но не на помощь дону Тадео, а на второй этаж.

Разочаровала?..

Катарина выглянула в окно, но ни мужа, ни дона Тадео в саду, за розами, не увидела. Подбежав к окну, выходящему на улицу, она успела посмотреть в спину удаляющемуся гостю. Дон Тадео шагал почти твердо, не оглядываясь, а Хоэль облокотился о калитку и дружелюбно махал ему вслед.

Когда он пошел по направлению к дому, Катарина встала у лестницы, словно только что спустилась.

— Он жив? — холодно поинтересовалась она у мужа, стоило ему войти в дом.

— А? Да, конечно, — Хоэль пожал плечами. — Поговорили и поняли друг друга. Приятный человек оказался.

— О чем говорили?

— О чем могут говорить двое мужчин? — хохотнув, Хоэль начал подниматься по лестнице. — Женщине это будет не интересно.

Катарина провожала его взглядом. «Не старайся отделаться от меня пустыми словами, — обратилась она к нему мысленно. — Ответь, что защищал мою честь. Что сказал то, о чем я подумала, но побоялась произнести».

Но Хоэль не услышал ее мысленного зова — да и не мог услышать. Людям не дано читать мысли других, как открытую книгу. Он поднялся на второй этаж, а потом заскрипели ступени лестницы, ведущей в мансарду. Вздохнув, Катарина тоже решила уединиться.

Дона Гарсиласо де ла Васо захватило вдохновение и потянуло на стихи.