20. Хлопоты и волнения

Но затягивать это волнительное рассматривание Катарина не собиралась.

— Посмотрели? Будет с вас, — сказала она, отпуская подол.

Черное платье скрыло даже кончики туфель, и Хоэль, словно пробудившись, вздрогнул и вздохнул.

— Вы вели себя с Лусией крайне невежливо, — сказала Катарина. — Я же просила…

— Слова грубого ей не сказал, — тут же ответил он, следя взглядом, пока Катарина пересекла гостиную, остановившись у окна, в которое заглядывали розы.

— Вы умеете быть невежливы, не прибегая к грубым словам…

Но муж перебил ее, потерев ладони и кивнув на черное платье:

— Не поверю, что вы сами покупаете такие вещички. Это же неприлично, — последнее слово он особенно выделил голосом.

— О! — Катарина погладила пальцем розовый бутон, доверчиво лежащий на подоконнике. — Может, хватит об этом?

— Или вам их дарят? — продолжал расспрашивать Хоэль. — Кто?

— Дарят? О чем вы? Такие деликатные подарки может сделать только мать или муж. Или любовник, — повернувшись к Хоэлю, Катарина посмотрела ему в глаза.

Он ждал ответа, но она молчала, испытывая его терпение. И наслаждалась этой маленькой местью.

— И вам?.. — он не договорил и быстро облизнул губы, не отрывая от Катарины глаз.

— Как вы убедились, у меня нет ни матери, ни мужа, ни любовника, — ответила она и усмехнулась. — Ужасно не везет.

Хоэль опять подождал разъяснений и не дождался.

— Так как?.. — спросил он.

— По-моему, в своем желании знать обо мне всё, вы перешли все границы.

— Но у меня есть на это право, — Хоэль поднялся из кресла и подошел к Катарине, нависнув над ней. — Не юлите, донья.

— Думаете, не стоит?

— Думаю, нет.

Они говорили все тише, и Хоэль стоял так близко, что Катарина слышала его тяжелое дыханье. Вот он протянул руку и указательным пальцем коснулся верха ее корсажа, чуть убрав в сторону шемизетку — полупрозрачную кофточку-накидку с короткими рукавами, которая прикрывала плечи и декольте, как полоса черного тумана.

— Я покупаю только самое скромное белье, — сказала Катарина, словно поверяла страшную тайну, — но могу заметить, что выложено на продажу или что предлагают молоденьким покупательницам. Если мне что-то понравилось — говорю об этом по секрету дочери моей кормилицы, и она покупает для меня чулки и корсеты.

— Значит, там все такое же красивое? — спросил Хоэль хрипло, прочертив пальцем по корсажу сверху вниз.

Катарина улыбнулась, предоставив работу его воображению, и мягко отвела его руку:

— Надеюсь, вы не заставите меня расшнуровывать корсаж? Там шнуровка на спине, потребуется звать камеристку. Лусия тоже справилась бы, но вы были с ней так невежливы, что она вряд ли согласится оказать подобную услугу… чтобы потешить ваш… взор.

— Она попросту хлопнется в обморок или завизжит, как поросенок недорезанный, — буркнул Хоэль, отходя от жены, а потом резко обернулся: — А давайте-ка поедем в эту лавочку и напокупаем для вас кучу красивых тряпок? Сможете выбрать сами, ни от кого не скрываясь!

— Хоэль… — начала Катарина, но он ее не дослушал.

— Это бесит, что вы все время прячетесь, — заговорил он горячо. — Понимаю, раньше вы были вдовой, и все эти правила приличия — вы обязаны были их соблюдать. Но теперь-то у вас есть муж. А у мужа еще осталось немного денег, и он намерен потратить их сейчас же.

Не прошло и получаса, как герцогская чета уселась в открытую коляску, и коляска покатила по солнечным улочкам Тьерги. Все это время Катарина шепотом упрашивала Хоэля не совершать опрометчивых поступков, а покупать экстравагантное белье открыто — это именно опрометчивый поступок. Упрашивала, но совсем не противилась, когда он решил посетить лавку дамского белья.

— Да бросьте, — отмахнулся Хоэль в ответ на ее уговоры, — зачем быть герцогом, если не можешь даже купить подштанники своей жене!

— Хоэль! — запротестовала Катарина, покраснев от такой вульгарности.

— Ладно, ладно, — засмеялся он, поймав ее руку и поцеловав в ладонь на виду у прохожих. — Подштанники — не то слово, что подходит этим милым тряпочкам. Но как они сидят на вас — ух! Я до сих пор, как угорелый.

— Ведите себя потише, — посоветовала она, — на нас смотрят…

— Да пусть хоть глаза сломают, — заявил он, ничуть не смутившись.

Катарина посмотрела на него внимательно и спросила:

— Почему вы такой?

— Какой? — проворчал он.

— Вы ничего не боитесь, вам безразлично общественное мнение… Откуда в вас эта… смелость?

— Смелость? — он хмыкнул. — Какая смелость? Я же просто невежественный…

— Не говорите так, — строго оборвала его она и погладила по руке — легко, едва прикоснувшись, но Хоэль вздрогнул, как будто это прикосновение обожгло. Он взглянул на белую руку Катарины, лежавшую поверх его смуглой до черноты руки, и усмехнулся, взъерошив волосы. — Не надо принижать себя, — продолжила Катарина, — вы еще не поняли, что мне нет дела до того, кем вы были? Я ценю поступки людей, а не их родословную. Ведь в благородных предках нет заслуги, как и в рождении вне брака — нет вины ребенка. Так откуда в вас это качество, добрый дон? Если есть снадобье, дающее подобную смелость, я бы не отказалась купить пару флаконов.

— Смеётесь, — понял он, но и сам засмеялся, а потом сказал вовсе не шутливо: — Нет такого снадобья. Наверное, дело в том, что я понял, что жизнь — чертовски хрупкая и недолговечная вещь. И грех тратить ее на то, чтобы угодить другим.

— Вы считаете, что угождать себе — это не грех, а добродетель? — тут же спросила Катарина.

— Вот ведь, змеиный язычок, — восхитился Хоэль. — Как вы всё время умудряетесь перевернуть мои слова? Тут я вам не соперник, донья. Никогда не умел красиво сотрясать воздух.

— Да, думаю, что вы сильны в другом, — тут же подхватила она. — Но жаль, на самом деле жаль. Вам следовало бы поучиться говорить учтивости хотя бы… в угоду женщинам.

— Э-э! Кошечка! — он попытался обхватить ее за талию, но Катарина сделала строгое лицо, указывая взглядом на встречный экипаж, откуда на них глазели чопорные дон и донна, и Хоэль смирился, пробормотав себе под нос: — Ослам на смех! Чтобы не сметь обнять собственную жену, когда захочется — это ослам на смех.

Появление герцогини дель Астра вместе с мужем в лавке дамского белья стало потрясением для торговой улицы. Позабыв о покупателях, торговцы и донны-торговки высунулись в двери и окна, но покупатели даже не потребовали внимания, потому что и сами были потрясены.

Мужчина зашел в лавку дамского белья?!

Вот так — открыто, средь белого дня?! Да еще под руку с женой?..

Что касается донны Соль, которая как раз перекладывала стопку корсетов, ее такое положение вещей ничуть не смутило, и она поспешила навстречу покупателям, на ходу отстегивая булавку, удерживавшую верхнюю юбку подвернутой к поясу — чтобы удобнее было работать.

— Добрый день донна Катарина, — приветствовала она, стараясь не слишком глазеть на герцога, который вчера еще был висельником, а теперь как ни в чем ни бывало прохаживался вдоль прилавка, рассматривая выложенные на обозрение чулки, корсеты и прочие принадлежности дамского туалета, не предназначенные для открытого показа. — Чем могу служить?..

— Мы пришли… — Катарина начала и запнулась, но ей на помощь пришел невозмутимый Хоэль.

— Хотим купить у вас что-то вроде этого, — он указал на алый шелковый корсет, украшенный черной вышивкой.

— Красный? — уточнила на всякий случай донна Соль, глядя на Катарину, которая цветом щек становилась похожа на этот вызывающий наряд.

— А что не так? — Хоэль остановился, рассматривая ажурные чулки.

— Возможно, вам лучше обратить внимание на другие вещи? — дипломатично предложила хозяйка, указывая в сторону изысканного льняного белья — белого и бежевого цвета, со скромной вышивкой.

— В самом деле, Хучо, — сказала Катарина, — этот красный комплект очень неприличен.

Хоэль оглянулся, уловив, что ему пытаются что-то объяснить, но Катарина уже подошла к розовому корсету, отороченному тонкой строчкой кружев и — о вызов благопристойности! — с ажурными подвязками, украшенными крохотными алыми розочками.

— Мне нравится розовый, — объявила она.

— Да в болото его! — возмутился Хоэль. — Вот этот, яркий!..

— Мы возьмем розовый, — Катарина улыбнулась донне Соль, и, пока хозяйка лавки упаковывала корсет и чулки к нему, шепнула помрачневшему мужу: — Незачем тратиться, у меня есть почти такой же, только немного лучше. Потом посмотрите.

От подобной откровенности даже бесстрашный дон Дракон потерял дар речи. Катарина прикусила губу, чтобы не рассмеяться — таким забавно-огорошенным выглядел теперь Хоэль. Он погрозил ей пальцем за спиной донны Соль и тут же настоял на покупке пяти пар чулок — тончайших, шелковых, со стрелками до самого верха. Когда хозяйка попыталась объяснить, что подобные чулки не носят благородные дамы, Хоэль весьма этим заинтересовался и принялся допытываться, для кого же тогда предназначены эти чулки?

Донна Соль покраснела еще сильнее Катарины, которая сделала вид, что ничего не слышит, перебирая подвязки.

— Видите ли, добрый дон, — промямлила торговка, — благородным доннам неприлично показывать ноги, поэтому и стрелки для чулочек делают только до середины икр…

— Да что вы?! — изумился он. — А эти чулки — они для неблагородных дам, получается? По три серебряника за штуку? Да не всякая графинька такое себе позволит. Но мы их все равно берем, и не дуйте мне больше в уши донья.

— И не думала… — совсем растерялась донна Соль. — Позвольте, я заверну…

С подобной же дотошностью Хоэль перебирал подвязки — все очень красивые, лентами и кружевные, с украшениями, вышивкой или даже с драгоценными камнями. Одна из них заинтересовала его особенно — поперечная подвязка из белого атласа в белой пене кружев. На ней змеилась вышитая надпись, и Хоэль довольно долго разглядывал ее, а потом хмыкнул, покачал головой и отложил в сторону, так и не купив.

— Я был сама любезность, — сказал Хоэль, когда они с Катариной вышли из лавки.

Он собственноручно нес свертки, отказавшись от помощи носильщика, и прижимал их к груди, как нечто весьма драгоценное.

— Да, я оценила ваши старания, — Катарина спрятала улыбку за веером.

— Но насчет красного… вы обещали показать, я настаиваю, — он прошептал это ей на ухо, наклонившись гораздо ближе, чем требовали приличия.

— Сегодня вечером, — ответила Катарина тоже шепотом, стрельнув глазами по сторонам.

Конечно же, на них смотрели. Да что там! Глазели, а не смотрели!

Из лавки напротив, где располагался мужской портной, вышел дон Тадео — и замер на пороге, бледнея и стискивая губы. Катарина сделала вид, что не заметила его, а Хоэль и в самом деле не заметил, потому что не сводил с жены глаз.

— Сегодня вечером? — уточнил он, когда коляска тронулась.

— Я ведь уже сказала. Хотите, чтобы повторила?

— Мне кажется, я бы раз десять это услышал, и мне было бы мало.

— Разрешите, я не буду повторять одно и то же десять раз, — Катарина рассмеялась, прячась за веер. — И вообще, будьте поспокойнее. Донна Сенс подумает, что вы сели на гвоздь.

— Скорее, на горящие уголья. Вы воспламенили меня всего парой слов, — подхватил он, пытаясь заглянуть ей в глаза, но Катарина нарочно отворачивалась, продолжая волнующую игру.

— Вы заговорили, как поэт, добрый дон, — пошутила она.

— Как поэт, да, — пробормотал он, а потом велел остановить коляску. — Есть кое-какие дела, донья, — объяснил он встревоженной Катарине. — Езжайте прямиком домой, а мне еще надо кое-куда заскочить.

— Заедем вместе, — предложила Катарина, но Хоэль покачал головой.

— Езжайте, езжайте, — он уже выпрыгнул на мостовую, поправляя шляпу, и махнул вознице рукой, давая знак трогаться.

Катарина оглянулась, но Хоэль все так же стоял на улице и смотрел ей вслед.

Только когда экипаж скрылся за поворотом, Хоэль направился обратно в торговые кварталы, насвистывая бравурный марш. Настроение было замечательным, а предвкушение вечера дарило особую радость. Неужели, правильная донья решила стать немножко, совсем чуть-чуть неправильной? А если мечтать — то и вовсе решила поозоровать.

Книжную лавку он нашел быстро и сразу спросил у торговца:

— Есть стихи этого… стихоплета, который нравится всем дамам?

— Гарсиласо де ла Васо? — тут же угадал лавочник. — Конечно, добрый дон. Все его сочинения вы можете найти у меня.

— Дайте такую книгу, которую донны покупают чаще всего.

— Вам на подарок? Сейчас же подберем.

Хоэль не стал разубеждать торговца, что на эту книгу у него будут иные планы, и терпеливо ждал, пока тот перебирал крохотные томики книг — не больше ладони. Облокотившись на прилавок, он лениво посматривал на улицу в раскрытое окно и вдруг заметил кое-кого, кто привлек его особое внимание.

— Вот этот сборник, добрый дон… — начал торговец, но Хоэль его не дослушал.

Бросив на прилавок пару монет, он схватил книжку болтуна Гарсиласо и поспешил вон.

По улице, не спеша и поигрывая распущенными волосами, шла та самая цыганка, что наговорила ему и Катарине ужасов про близкую смерть. Но Хоэля интересовали сейчас вовсе не предсказания. Припрятав книгу за пазуху, он пошел следом за цыганкой и нагнал ее сразу, как только она свернула в переулок, подальше от людных кварталов.

— Здорово, красавица, — сказал Хоэль, обгоняя ее и преграждая путь. — Вот так встреча — не иначе, улыбка судьбы.

Цыганка ничуть не испугалась и не удивилась, увидев его.

— Хочешь, чтобы Нана погадала? — спросила она, уперев кулак в бедро. — Заплати — и всю правду скажу.

— Скажешь, — пообещал Хоэль, — правду и бесплатно.

Он схватил ее за руку повыше локтя и мигом затолкал в ближайшую подворотню:

— Ну что, бесовское отродье, навела тогда на нас с женой своих дружков?

— Нана зарабатывает честно, — ответила цыганка хладнокровно, даже не пытаясь освободиться. — Я предупреждала, что смерть рядом.

— Ты еще и помнишь, кому что врала! — лживо изумился Хоэль и встряхнул женщину. — Кто это был, отвечай. Или отправлю за решетку и сгною там. Я, между прочим, герцог. Одно мое слово…

Нана окинула его взглядом с головы до ног и расхохоталась.

— Ты — герцог?! — спросила она, когда смогла говорить.

— А что смешного? — нахмурился Хоэль. — Я ведь не шучу…

— И Нана не шутит, — сказала она резко. — Отпусти. Иначе одно мое слово — и сам окажешься за решеткой. Драконам там самое место.

— Ты что болтаешь… — фыркнул он, но пальцы разжал.

— Говорю, что знаю, — сказала цыганка со значением. — Глаза у Наны есть, и ума достаточно.

Хоэль отпустил ее, но с места не сдвинулся, по-прежнему загораживая цыганке путь. И смотрел очень уж мрачно, словно решал — свернуть ей голову сейчас или еще поговорить.

— Зря ты меня подозреваешь, красавчик, — сказала ему Нана, поводя плечами и покачивая золотистыми грудями в глубоком вырезе кофты. — Мы здесь чужаки. Приехали на пару недель, скоро уедем. Да и не сошли с ума нападать… на таких, как ты.

— А ты откуда знаешь? Видела таких, как я? — спросил Хоэль глухо.

Цыганка прищурилась, глядя ему в глаза:

— Видела. Мерзкие твари.

— Где? Кого? — спросил Хоэль, понижая голос и невольно оглядываясь.

— Кто же у них спрашивает имя? — усмехнулась цыганка. — Он был знатный идальго. Очень знатный. Но кто он, я не знаю. Он встретился нам в Баэсе, лет шесть назад. Искал кого-то, но не нашел. Зато забрал мою мать, она ему понравилась. Хорошо танцевала, сказал.

— И где сейчас твоя мать?

— Кто же ее знает? — цыганка прислонилась спиной к стене, поглядывая томно. — Пришла через год, с кошельком золота, перекочевала с нами в Толедо и там пропала. Ей никогда не нравилась бродячая жизнь.

— Что-то рассказывала, где была? — продолжал допрашивать Хоэль.

Нана без слов протянула руку вверх ладонью. Порывшись в кошельке, Хоэль нашел пару медяков и положил на розовую ладошку.

— Ну? — спросил он, волнуясь.

— Нет, ничего не рассказывала, — невозмутимо сказала цыганка, пряча монеты. — Она вообще была молчунья, моя матушка.

— Обманщица! — не выдержал он.

— Но тот, кто следил за вами на площади, он не был молчуном, — тут же охладила его пыл гадалка.

— Чертова девка, — ругнулся Хоэль сквозь зубы, но сразу попридержал гнев. — Говори же. Как он выглядел?

— Идальго, — объявила цыганка.

— Для тебя все идальго.

— Нет, этот — настоящий идальго. Лица не видела, он был в маске. В плаще, в шляпе. Но маска была особенная…

— Да не томи, — не выдержал Хоэль и добавил еще мелкую серебряную монетку. — Какая маска? Черная, с блестящими камнями?

— Маска Красного Плута, — ответила цыганка.

Он задумался, а цыганка наблюдала за ним, кривя в усмешке пунцовые губы.

— Может, это он и был? Красный Плут? — подкинула она идею. — Пришел за твоей женой.

Хоэль вскинулся, как от удара и сказал с угрозой:

— Язык попридержи. Моя жена — святая женщина.

— Святых не бывает, — рассмеялась цыганка ему в лицо. — Особенно рыжеволосых, с таким милым личиком.

— Ты что-то слышала? — догадался Хоэль.

— Слышала, — она приблизилась к нему почти вплотную, таинственно поблескивая синеватыми белками глаз. — Он заплатил золотом головорезам из квартала ткачей и сказал: «Убейте женщину».

Жители Тьерги испытали новое потрясение, когда увидели, как опальный генерал Хоэль Доминго, который вдруг стал четвертым мужем Чёрной Вдовы дель Астра, мчался по улицам города с прытью, достойной зайца.

Это было неприлично, крайне неприлично! Во-первых, герцогу (пусть и ставшему герцогом при таких странных обстоятельствах) не пристало носиться туда-сюда, как простолюдину на побегушках. А во-вторых, он чуть не сбил с ног донну Инес и даже не извинился, взлетев на крыльцо Каса-Пелирохо и едва не оторвав дверное кольцо.

Но Хоэлю не было дела до осуждающих взглядов, которыми награждали его горожане, а тем более плевать было на причитания соседки, которая подвернулась ему под ноги. Кто просил ее околачиваться возле калитки? Опять, наверное, подслушивала!

Он ворвался в гостиную, тяжело дыша, и прислонился к косяку, обнаружив жену целой и невредимой, стоявшей возле стола и подрезающей стебли розам. Несколько цветов уже красовались в фарфоровой вазе, и Катарина только-только намеревалась поставить туда еще одну розу.

— Что-то случилось? — Катарина испуганно посмотрела на мужа. — Вы от кого-то убегали? Что произошло? — она отложила ножницы и подошла, тревожно вглядываясь ему в лицо.

— Ничего не произошло, — ответил он. — Вот, решил поразмяться. А то с такой тонкокожей доньей, как вы, и я скоро стану неженкой навроде розового бутончика.

— Думаю, вам это точно не грозит, — она улыбнулась, и в карих глазах загорелись лукавые искорки.

— Ну-у… — протянул Хоэль, усаживаясь на диван и дергая за кисти подушечку из красного бархата, — говорят, это заразно, как чума.

— Нежность заразна? — уточнила Катарина.

Хоэль не ответил, и Катарина вернулась к розам. Составляя букет, она посматривала на мужа искоса, ожидая, что тот заговорит. Но все розы были поставлены в вазу, обрезки стеблей собраны, а разговор так и не возобновился.

— По-моему, вы хотели что-то спросить, — невинно заметила Катарина, решив, что выждала достаточно.

— Хотел, — признался Хоэль, — да вот не знаю, как это получше сделать.

— Попробуйте словами, — подсказала Катарина.

— Легко сказать, — он в очередной раз дернул кисть на подушке и оторвал ее напрочь. Повертел в руках и быстро бросил за диван.

— Я заметила, — произнесла Катарина, переставляя вазу на подоконник.

— Это без злого умысла, — запротестовал Хоэль и вдруг спросил: — А что сказали родственники ваших покойных мужей по поводу их денег? Кто-нибудь приходил требовать их обратно в семью?

По нежному лицу Катарины промелькнула тень.

— Никто не приходил. Так получилось, что у моих мужей не было родственников.

— Совсем никого? — уточнил Хоэль. — Такое разве бывает?

— Люди умирают, даже если вам кажется, что это странно, — ответила Катарина. — Зачем вы заговорили о мертвых в такой замечательный день? Простите, но я не хочу больше говорить об этом.

— Хорошо, не будем, — тут же согласился Хоэль. — Что вы будете делать до вечера?

Катарина пожала плечами:

— Прогуляюсь по саду, потом почитаем с Лусией, закончим вышивку… Почему вы спрашиваете?.. А… — она постаралась скрыть усмешку, догадавшись о причине. — До вечера в любом случае еще долго, добрый дон, и я советую набраться терпения.

— Я постараюсь изо всех сил, — заверил он ее. — Но больше никуда не сбираетесь? В гости там? В церковь?

Получив заверения жены, что день она проведет дома, Хоэль успокоился.

— Пойду, посплю часок-другой, — проворчал он, поднимаясь с дивана. — Глядишь, и вечер наступит быстрее.

Катарина проводила его взглядом и занялась своими делами.

Что он там делал в мансарде, она не знала, но точно не спал, потому что время от времени замечала его то в окне второго этажа, то бродившего по садовым дорожкам недалеко от фонтана.

— Он смотрит на тебя, как на очищенный апельсин! — не вытерпела Лусия, заметив Хоэля в очередной раз. — И почему он ходит рядом? Как привязанный! Как ягненок на веревочке!

«Скорее, дракон на ленточке, — сказала мысленно Катарина, наклоняя голову, чтобы скрыть улыбку — На подвязке».

Внимание Хоэля было ей приятно, что уж скрывать. И она с особым волнением ждала ужина и долго прихорашивалась перед зеркалом, предвкушая, как муж будет поглядывать на нее — искоса, опаляя взглядом.

Конечно же, платье на ней было опять черное, но с глубоким вырезом и кокетливой шнуровкой спереди, открывающей белоснежную нижнюю рубашку.

Но к ужину Хоэль не вышел, и в мансарде его не оказалось. Лусия заметно этому обрадовалась, а Катарина постаралась скрыть разочарование. Компаньонка болтала, не переставая, и это было даже хорошо — Катарине не нужно было отвечать, Лусия прекрасно справлялась сама, словно читая монолог из уличной пьесы. Говорила она о платье нового фасона, что заказала у модистки, о последнем письме настоятельницы, но не смогла удержаться и вспомнила про Хоэля:

— Очень надеюсь, что он сбежал, — сказала она, прежде оглянувшись — не стоит ли за спиной ужасный герцог. — Не хватало нам его одного, так он еще своих головорезов сюда позвал! На твоем месте я припрятала бы драгоценности получше. Мало ли что.

«Я предпочитаю уходить так же, как прихожу», — вспомнила Катарина слова мужа, сказанные в садовом доме. Как он пришел к ней? Неожиданно. Ворвался в ее жизнь, не предупредив, ничего не сказав. Вдруг он и уйдет так же? Ничего не сказав?..

Попрощавшись с Лусией, она прошла в свою спальню и остановилась у окна, снимая черную кружевную наколку.

— Может, хоть свечку сначала запалите? — раздалось из угла.

Катарина ахнула и обернулась. В кресле возле кровати сидел Хоэль — вольготно развалившись, забросив ногу на ногу.

— Вы хоть бы кашлянули, чтобы предупредить, — сказала Катарина.

Хоэль тут же кашлянул дважды.

— Да, благодарю вас, — кивнула она, пряча улыбку. — Несколько запоздало, но сойдет. Итак, вы пришли… — она замолчала, вопросительно глядя на мужа.

— Вам прекрасно известно, для чего я пришел, — сказал он, поблескивая глазами.

— Могу только догадываться.

— Не играйте со мной, донья, — он так стремительно вскочил из кресла, что Катарина не успела глазом моргнуть, как обнаружила мужа стоящим рядом.

Она попятилась — но не от страха, а от неожиданности. Нет, такой порыв не мог испугать ее, наоборот… Ей было… удивительно приятно. И было чертовски приятно ощущать это.

Поймав себя, что она уже и думать стала в таких же фривольных выражениях, как ее муж, Катарина положила ладонь на грудь Хоэлю — жест одновременно и упреждающий, и подбадривающий, и сказала:

— Может, вы хотя бы разрешите зажечь свечи?

— А может, к черту свечи? — спросил он хрипло, накрывая ее руку своей рукой. — Просто покажите, что на вас…

— Тише, — Катарина приложила палец к его губам. — Я обязательно сдержу свое обещание. Сядьте в кресло…

Хоэль подчинился с недовольным ворчанием. Он поплелся обратно и сел в кресло, мрачно подперев голову.

— Какой вы нетерпеливый, — попеняла ему Катарина. — И я вовсе не играю с вами, даже не пойму, что вы пытаетесь поставить мне в упрек.

Он промолчал, а Катарина зажгла одну свечу, вторую, бросила на мужа быстрый взгляд и улыбнулась, зажигая третью свечу. Хоэль следил за женой, не отрываясь, пока она расставляла подсвечники на столе и зеркале, и опускала штору.

— Почему вы так смотрите на меня, добрый дон? — спросила Катарина невинно, хотя уголки ее губ подрагивали

— Как же можно на вас не смотреть? — ответил Хоэль, пожирая Катарину глазами. — Я ведь говорил, донья, я год жил, как великий постник. Мне с вами совсем непросто, но я держался — изо всех сил, смею заметить.

— И я ценю ваше терпение…

— Правда?

— …и рассчитываю на него и впредь.

Намек был понят, и Хоэль откинулся на спинку кресла, подавив вздох:

— Но красные чулочки-то покажете?

— Я ведь обещала, — Катарина вышла на середину комнаты и приподняла платье, открыв ноги до щиколоток.

— Вы их надели! — он оживился, увидев красные ажурные чулочки. — Эх, если бы я знал!..

Огорчение его было таким очевидным, что Катарина рассмеялась в голос.

— Потешаетесь надо мной? — Хоэль вскинул голову, с подозрением хмурясь.

— Почему вам все время чудится насмешка? — спросила Катарина, приподнимая юбку до середины икр, и с удовольствием наблюдая, как муж тут же уставился на ее ноги. — Так что бы вы сделали, если бы знали?.. — юбка поднялась уже до колен.

— А? — переспросил Хоэль, подавшись вперед.

Катарина проявила милосердие и больше ни о чем не спрашивала, потому что уже показались подвязки с гранатовыми слезками. Еще немного — и откроется полоска кожи между краем чулка и шелковыми нижними штанишками.

В комнате повисла напряженная тишина, только слышалось тяжелое дыхание Хоэля и потрескивание свечей. Катарина сама была взволнована не меньше мужа. Взволнована, возбуждена и… очарована. Ну кто бы мог подумать, что суровый вояка, насмешник и невежа так чувствителен к красивому женскому белью. Или… так чувствителен к белью, что надето на ней?

Она решила поддразнить его и чуть опустила подол, но Хоэль сразу же протестующее замычал, вскинув руку.

— Хорошо, хорошо, — сказала Катарина с притворным смирением и подняла юбку так, что подвязки оказались видны во всей красе — атласные, расшитые жемчужинками, особенно яркие по сравнению с белой кожей. — Как вам этот комплект? — она повернулась боком, покачав бедрами. — По-моему, гораздо красивее, чем тот, что собирались купить вы.

Хоэль облизнул губы, а потом медленно скользнул по женщине взглядом — снизу вверх.

— Но я пока оценил только то, что снизу, — сказал он, и от его приглушенного голоса Катарину пронзила сладкая дрожь. — Снимите платье. Совсем.

— Насчет платья речи не было, — возразила Катарина, отпуская подол. Черная ткань с легким шелестом скользнула вниз и скрыла даже кончики туфелек — как и полагается уважаемой вдове.

— Вы сказали, там, — Хоэль указал взглядом на лиф платья Катарины, — все такое же красивое. Я хочу посмотреть. Немедленно.

— Думаю, надо остановиться на этом…

— Сегодня у вас шнуровка спереди, служанка не понадобится, — заявил Хоэль, ерзая в кресле. — И вообще… Вы покорная жена, если мне память не изменяет? Муж требует — жена подчиняется.

— А вы… требуете? — почти прошептала Катарина.

Ей показалось, что муж заколебался. Во всяком случае — опустил ресницы, словно раздумывая. Катарина смотрела ему в лицо, и мыслей не было никаких. Словно человеческое существо превратилось в существо первобытное, живущее не разумом, а инстинктами. Как близко она сейчас чувствовала мужа. Как будто поглаживала не взглядом, а рукой его смуглую щеку, подбородок с ямочкой, твердые, крепко стиснутые губы. Вот бы он немного приоткрыл их, улыбнулся — у него замечательная улыбка. И смех чудесный — задорный, заразительный… Губы — рубины, зубы — жемчуг. Ах, как бы ей хотелось стать вором, чтобы украсть и эти рубины, и эти жемчуга…

Хоэль вдруг посмотрел на нее в упор, и Катарина, застигнутая врасплох, снова затрепетала.

— Снимите платье, — сказал Хоэль, и голос его прозвучал глухо. — Я обещаю, что не притронусь к вам. Буду только смотреть.

Это было что-то совершенно новое — раздеваться перед мужчиной напоказ. Что-то бесстыдное, но совсем не греховное. Ведь он — ее муж. Муж перед небесами».

Пальцы Катарины скользнули по черному корсажу и потянули шнур, скреплявший края лифа. Расстегнув пояс, она позволила платью упасть на пол, придержав его за рукав, чтобы тяжелая ткань легла бесшумно.

Теперь женщина стояла посреди комнаты в одной только длинной нижней рубашке с глубоким вырезом.

— Мне продолжать? — спросила Катарина тихо, обняв себя руками за плечи.

— Да… — выдохнул Хоэль.

Белая ткань соскользнула невесомой волной, и Катарина предстала перед мужем во всем великолепии алого шелка. Ажурные чулки, кокетливые подвязки, оборки коротких штанишек, и еще алый корсет — утягивающий и без того стройную талию, и такой низкий, что оставлял женскую грудь совершенно открытой. Нежные полушария — белые, атласной гладкости даже на вид, дерзко приподнимались над краем корсета.

Хоэль сделал движение, чтобы подняться из кресла, но Катарина предостерегающе покачала головой:

— Вы обещали, — напомнила она, — не нужно вставать.

— Не нужно… Поздно уже, — проворчал он, но уселся глубоко в кресло и сцепил руки пониже живота.

Подавив смешок, Катарина подняла руки, отчего груди упруго подпрыгнули, а Хоэль с присвистом втянул воздух. Она вынула шпильки и тряхнула головой, позволяя волосам свободно упасть.

Рыжие пряди скрыли ее до самых бедер, и она отбросила их на спину, представ перед Хоэлем во всей своей истинной красе. Он сделал вторую попытку подняться, и Катарина выставила вперед ладонь, призывая его остановиться. Хоэль помедлил, а потом вскочил рывком.

— Черта с два я там буду сидеть, — заявил он, подходя ближе.

— Вы обещали…

— Обещал смотреть, — подтвердил он, обходя жену кругом, как бык на корриде обходит тореро, выбирая, с какой стороны лучше напасть. — А смотреть там или здесь — об этом речи не было.

— Говорите, как адвокат, — заметила Катарина, но не мешала ему наслаждаться зрелищем в непосредственной близости. — Вертите словами в свою пользу.

— Никогда не умел, — сказал Хоэль, останавливаясь позади нее. — Но как же мне нравится всё, что я вижу…

Она неторопливо перебросила волосы на грудь, открыв для обзора точеную шею и спину, прикрытую корсетом лишь до лопаток. Горячее мужское дыхание тут же опалило шею. Катарине показалось, что она ощутила легкое прикосновение губ — полупоцелуй, легкий, как полет пёрышка на ветру — но муж оказался верен слову и не дотронулся по-настоящему. И это влечение при невозможности прикосновения было мучительно-сладким, волнующим до дрожи в коленях.

— … и нравится всё больше и больше, — продолжил Хоэль тихо.

— Вы принудили меня к этому, — ответила Катарина, блаженно закрывая глаза.

— И ни о чем не жалею, — сказал он. — Можете сердиться на меня… Да хоть прокляните!.. Но это преступление — прятать такую красоту. Вы… вы прекрасны.

— Неужели? — переспросила Катарина с невольным лукавством.

— Вы — самая красивая женщина на свете, — заверил он ее пылко. — Вы вся — как будто из драгоценных камней. Ваша кожа, как слоновая кость, а губы — алые, как рубины, а зубки — белее жемчуга. Так бы и съел ваши зубки, только вы их все время прячете.

— Какое коварство! — усмехнулась Катарина, удивленная, что им обоим пришли одинаковые мысли, а в следующее мгновение она изумленно распахнула глаза, потому что ее муж начал нараспев декламировать стихи. Ее стихи. Вернее, стихи Гарсиласо де ла Васо.

— Прячешь ты и жемчуг, и рубины,

Только улыбнешься — я богат.

И как вор, наживою томимый,

Я мечтаю воровать стократ.

Сумасшедший вор я — не иначе.

Что поделать? Разум потерял!

Ночью каждою, надеясь на удачу,

Лишь твои рубины воровал.

Вот луна взойдет над Тьергой томной,

И спешит вор в тот же самый дом.

Будь щедра, моя златая донна,

Будь щедра со мной — простым вором, —

Хоэль читал стихи не спеша, с выражением, а Катарина слушала, прикрыв рот ладонью, чтобы спрятать улыбку.

— Так мне удастся украсть ваши рубины? — прошептал он ей на ухо.

— О, какие пламенные строки, — ответила Катарина тоже шепотом, с трудом сдерживая смех. — Вы решили поразить меня чужой галантностью? Если мне не изменяет память, это сонет дона Гарсиласо.

— Вообще-то, это мои стихи, — ответил ей муж без тени смущения.

— Да что вы! — тут Катарина не выдержала и расхохоталась. Она пробежала по комнате и схватила бархатный халат, приготовленный заботливой Лусией, и сложенный возле туалетного столика, и набросила на плечи. — Я потрясена, дорогой Хучо. Что же вы молчали раньше?

— Это что-то изменило бы? — спросил он, жадно обшаривая ее лицо взглядом. — Вы полюбили бы меня, если бы узнали, что я и де Васко — одно лицо?

— Де ла Васо, — поправила его она, словно не замечая вопроса про любовь. — А вы говорите правду? Что-то до этого времени вы не проявляли никакого стихотворного таланта.

— Скажем, вы и не пытались рассмотреть во мне хоть какие-нибудь таланты, — нашелся он с ответом.

— Еще что-нибудь прочитаете? — спросила Катарина сладко, как пропела, и уселась в кресло, где до этого сидел Хоэль, точно так же закинув ногу на ногу.

— Вам понравилось? — спросил он.

— Очень, — заверила Катарина. — Обожаю любовные стихи. А уж узнать, что мой муж — это поэт, который свел с ума всех женщин Арагона…

— Так я прочту еще, — сказал он, обрадовавшись, как ребенок.

— Читайте, — великодушно разрешила Катарина.

— Актер плохой, забывший роль свою,

Влюбленный, робкий пред тобой стою.

Молчу не оттого, что нечего сказать,

А оттого, что на устах печать —

Печать любви. И я молчу, страдая,

Но как ее сорвать — увы! — не знаю.

Я на коленях пред тобой стою,

Любовь моя, печать сними свою, —

читая сонет, Хоэль опустился на колени перед креслом, а на заключительных строках руки его словно нечаянно легли на колени Катарины.

— Для уст, запечатанных любовью, ваши весьма красноречивы, — заметила она, пока он сначала робко, а потом смелее принялся оглаживать ее — колени, полные икры, тонкие щиколотки, заставляя чуть развести ноги. — А для человека, давшего обещание, у вас слишком короткая память, — голос Катарины предательски дрогнул, и, ободренный этим, Хоэль скользнул ладонями от ее коленей и выше, коснувшись горячими пальцами нежной кожи повыше чулок.

— Я от вас совсем угорелый, донья, — зашептал он хрипло, и глаза его заблестели безумно, как у дикого зверя. — Все эти ваши вещички… они чудо, как хороши, но я хотел бы посмотреть на вас совсем без них!..

— Вы обещали, — сказала Катарина твердо. — Придите в себя.

Ей нелегко пришлось в этой борьбе — и бороться пришлось вовсе не с Хоэлем, а с собой. Его страсть, его порыв, такое откровенное желание — не спрятанное под маской учтивости, не загнанное в рамки приличия — не могли оставить ее равнодушной. И сколько же нужно было приложить усилий, чтобы устоять перед этой дикой силой.

— Надо остановиться, — повторила она.

Помедлив, Хоэль убрал руки, напоследок погладив и сжав колени жены, а потом встал и отвернулся, взъерошив волосы и шумно вздохнув.

— Вы обещали только смотреть, дон Поэт, — сказала Катарина, обращая все в шутку и поспешно запахивая халат. — Всё, посмотрины закончены, отправляйтесь-ка спать.

— Да уж, — он оглянулся, окинув ее таким откровенным взглядом, что им впору было зажигать фитили у свечей, — самое время для сна.

— Спокойной вам ночи, Хучо, — пожелала она с улыбкой.

Он ушел, ничего больше не сказав, а Катарина распахнула окно, жадно и с наслаждением вдыхая ароматный ночной воздух. Он охладил ее разгоряченные щеки, а рядом пела какая-то ночная птица, и Катарина сидела на подоконнике, слушая ее пение, пока не взошла луна.

Какое восхитительное чувство — быть такой развратницей, но оставаться при этом в ладах с собственной совестью. Это ведь не она сама разделась перед Хоэлем, это он заставил ее. К тому же, он — ее собственный муж. Как приятно соблазнять собственного мужа! Упав в постель, Катарина зарылась лицом в подушку и засмеялась.

Ах, если бы он и в самом деле был ее мужем…