26. Противостояние и согласие

Тьергу снова облетела скандальная новость. И конечно же, скандал снова был связан с семьей дель Астра.

Донна Флоренсия подала прошение о признании брака падчерицы с Хоэлем Доминго не действительным, так как супруги не состояли в фактических брачных отношениях.

Горожане смаковали подробности нашумевшего брака, и если кто-то напоминал, что донна Катарина, требуя висельника в мужья, прилюдно целовала его в губы, да и он при каждом удобном случае проявлял к ней… вовсе не платонический интерес, то находилось тысяча объяснений, почему это был обман, игра на публику. Версий было много — начиная с того, что Катарина выполняла тайное поручение короля, заканчивая тем, что дон Дракон на самом деле — пособник дьявола, если не сам дьявол, и может обольстить любую женщину.

Так или иначе — прошение было подано, и теперь все ждали, что ответит на это вторая сторона — герцогская чета.

Катарина узнала о ходатайстве мачехи, когда заканчивала переодеваться к ужину, с удовольствием разглядывая себя в темно-синем платье с вышивкой серебряной нитью.

В дверь постучали, и раздался встревоженный голос Лусии:

— Катарина! Кэт! Открой! Пришел дон Гаспар…

— Отправь его к Хоэлю, — ответила Катарина весело, поворачиваясь перед зеркалом и кокетливо приподнимая подол.

— Он хочет говорить только с тобой, — испуганно сказала в щелку между дверью и косяком Лусия. — Лучше бы тебе выйти, Кэт…

— Уже иду, — вздохнув, Катарина улыбнулась и подмигнула Катарине в зеркале, и вышла к Лусии. — Что там опять понадобилось капитану? На Хоэля снова подали жалобу?

Дон Гаспар встретил герцогиню излишне официально, и Катрине это сразу не понравилось. Хоэль сидел на диване в гостиной и не выказывал ни капли беспокойства.

Развернув письмо, адресованное из судебной канцелярии, Катарина пробежала глазами строки и медленно кивнула.

— Слушанье завтра, донна, — церемонно поклонился капитан Гаспар. — Вам лучше явиться и дать объяснения.

— Конечно, я буду, — сказала Катарина.

Когда капитан удалился, Хоэль сказал:

— Какая вы сегодня, донна Кошечка! Смотрю на вас — и сердце радуется. Стол уже накрыли, вы есть собираетесь?

— Да, самое время поужинать, — сказала Катарина.

— Тогда и не тяните, — сказал ей муж. — А о каком слушанье речь?

— Что произошло, Кэт? — Лусия пыталась заглянуть Катарине в лицо.

— Все хорошо, — ответила Катарина, — ничего важного. Давайте поужинаем.

Хоэль с удовольствием отдал должное еде, Лусия ела мало и настороженно посматривала на подругу, а сама Катарина не могла проглотить ни кусочка.

Она сидела, как на иголках, и даже сладкое — восхитительные груши, вываренные в вине, не соблазнили ее. После ужина Лусия ушла неохотно — она не желала оставлять Катарину, но после настоятельных пожеланий доброй ночи со стороны Хоэля, покинула гостиную, оглядываясь на каждом шаге.

— Теперь выкладывайте, что в этом письме, — сказал Хоэль, наклоняясь к Катарине. — Вы сами на себя не похожи, донья. Кто посмел расстроить вас?

— Пойдемте в мою комнату, — сказала Катарина одними губами. — Там нам не помешают.

Хоэль нахмурился.

Захватив судебное послание, они поднялись в спальню. Катарина долго шарила по столу, отыскивая огниво и кресало, пока Хоэль не подошел и не зажег свечи.

— Я сделала это не нарочно, — начала Катарина, — сказала, чтобы успокоить ее… Я не ожидала… Нет, ожидала.

После рассказа о том, как донна Флоренсия использовала откровение падчерицы против нее самой, Хоэль хохотнул.

— Вот вы и поняли, что значит довериться ведьме. Я говорил вам, что с ней надо быть поосторожнее. Что ж, теперь вы в этом убедились.

— Мне все еще трудно в это поверить, — пробормотала Катарина, встав у окна и глядя в темноту. — Может, я ошибаюсь, и это всего лишь попытка защитить меня.

Хоэль удобно расположился в кресле и развлекался тем, что рвал судебное письмо на ленточки.

— Не лгите себе, — сказал он небрежно, — она думает не о вас, а о ваших деньгах. Признав брак недействительным, она снова уговорит вас ссудить ей сначала сто золотых, потом триста, а потом и вовсе наложит лапу на все ваше состояние.

— Вас совсем не волнует завтрашний суд? — спросила Катарина.

Голос ее дрогнул, и Хоэль приписал это волнению перед заседанием.

— А чего волноваться? — усмехнулся он. — Не вижу поводов для волнений. Завтра вы скажете, что у нас с вами любовь — и делов-то.

Но жена молчала, и молчание затягивалось. Хоэль отбросил разорванное в лохмотья письмо и подался вперед, чуя неладное.

— Эй, донья Кошечка, — позвал он. — Да говорите толком, не пугайте меня.

Но она не отвечала, и он вынужден был подойти и развернуть ее к себе, чтобы добиться ответа.

— Ну же, я слушаю, — сказал он, взяв Катарину за подбородок и заставляя поднять голову.

— Я не смогу солгать.

— Что? — Хоэль не сразу понял, о чем речь.

— Я не смогу солгать, что мы с вами — муж и жена по-настоящему, — сказала Катарина раздельно и закрыла глаза, потому что Хоэль продолжал держать. — Они заставят поклясться на Священном Писании, я не могу стать лжесвидетелем.

— А это уже серьезно, — Хоэль отпустил ее и уставился в окно. — Тот самый момент, когда мне страшно хочется вас отшлепать, герцогиня дель Астра. Но ведь нельзя быть такой верной… Вы хотите сказать, что ведьма вот так легко сграбастает вас в когти?

— Мы можем поступить по-другому, — сказала Катарина.

— И как же? — рассеянно спросил Хоэль, переводя на нее взгляд.

Катарина без слов развязала тесемку кружевного воротника, прикрывающего декольте, и бросила его на пол, а потом отстегнула расшитый стомакер, прикрывающий шнуровку на лифе спереди, и тоже бросила его на пол.

— Вы это серьезно? — спросил Хоэль тихо, касаясь кончиками пальцев шеи, а потом плеча жены.

— Если брак между нами будет заключен по-настоящему, никто не посмеет нас развести, — сказала Катарина, распуская шнуровку и путаясь в вязках. — Тогда вашей жизни ничто не будет угрожать.

— Так это забота обо мне? — что-то новое в голосе Хоэля заставило Катарину посмотреть на него

Глаза мужа были вовсе не ласковыми. Нет, они были холодны, и больше того — полны неприязни.

— Святая Катарина решила еще раз пожертвовать собой, чтобы спасти ближнего? — спросил он, и рука его сжала плечо женщины с такой силой, что Катарина закусила губу, сдерживая вскрик. — А вы спросили у меня — хочу ли я этой жертвы?

— Но там, на площади, я тоже не спросила вашего разрешения.

— Сравнили, — он опомнился и отпустил ее, и даже отошел подальше, пряча руки за спину. — Это вам не прилюдно висельника поцеловать.

— Не говорите так, для меня вы никогда не будете преступником.

— И поэтому вы все время расспрашиваете о Чечилии Мальчеде? — спросил он свирепо. — Меня, Кочерыжку… Вы пытаетесь убедить себя, что я не совершал убийства, что я не чудовище. Но это не так, Катарина. Я — самое настоящее чудовище. Поверьте мне на слово.

Она вздрогнула — но не потому, что он признал себя убийцей, а потому что назвал ее по имени.

— Вы никогда не были и не станете для меня чудовищем… — сказала она тихо и твердо. — Даже если убедили в том, что вы — чудовище, себя.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите, — рыкнул он. — Нет, я не стою такой жертвы, донья. Не могу принять это.

— Но вы прекрасно доказывали обратное! — рассердилась она. — Вы соблазняли меня, уговаривали…

— Да, соблазнял, — он обернулся и посмотрел прямо на нее.

При свечах серые глаза казались золотистыми, как янтарь, и в них плескалась страсть. Горячая, обжигающая сердце. Страсть и еще кое-что…

— Тогда не понимаю… — Катарина сделала шаг к нему, распуская корсаж до конца.

— А что тут понимать? — сказал он яростно, скользя взглядом по ее белоснежной рубашке. — Вы опытная женщина, вы знаете, что испытывает мужчина. Я захотел вас с того самого дня, как впервые увидел. Вы откинули вуаль — а мне показалось, что вы набросили эту проклятую черную вуаль на мою душу. Поймали, как муху в паутину. Жить рядом с вами и не иметь возможности к вам прикоснуться — это почище пыток в королевской тюрьме! Я и сейчас хочу вас так, что яйца горят… А-а-а… — он укоризненно покачал головой и взъерошил волосы. — Опять не то болтаю…

— Совсем не то, — поддакнула Катарина.

— Я к тому, — продолжал Хоэль, — что вы, наверное, думаете — вот мужлан, который хочет меня так, что дым из ушей. И будете правы. Правы, черт побери! Но даже у мужланов и конюхов есть сердце. Или то, что принято называть сердцем, — он постучал себя кулаком в грудь.

— Вот как, даже не подозревала, — сказала Катарина и не смогла сдержать смешка.

Хоэль опешил, увидев, как она улыбается.

— Смеетесь надо мной, — сказал он укоризненно. — Я ведь знал, что смеетесь. Не будь этого доноса, и сделай вы то, что сейчас сделали… Я бы голову потерял, донья. От счастья бы потерял. Дело ведь не в страсти, совсем не в ней. Как-то так получилось… — он замялся, а потом закончил невпопад: — странно получилось. Но по вашей доброте или жалости — я этого не хочу.

Последовала неловкая пауза, во время которой Катарина освободилась от корсажа, распустила пояс на юбке, и позволила платью скользнуть вниз синей волной.

— Вы не слышали, что я сказал? — спросил Хоэль хрипло, не отрывая от Катарины жадного взгляда.

— Конечно, слышала, — ответила она, делая еще шаг по направлению к нему, переступив через брошенное платье. — Я не глухая, дон Дракон.

— Тогда какого черта… — он облизнул пересохшие губы, — зачем тогда это делаете? Решили устроить мне еще одну ночь, чтобы спал на боку?

— Решила быть смелее, чем вы, мой генерал. Вы были так поэтичны, поверяя мне свои чувства, а главного почему-то не сказали… Испугались, бедняга…

— Испугался?.. — пробормотал он.

— А я буду смелее, — она подошла к нему и остановилась на расстоянии полушага. — Признаюсь, со мной тоже случилось что-то странное. И я пожелала вас с первого же взгляда. Боялась признаться в этом, стыдилась, — говоря так, она вынула из прически шпильки и отбросила их, встряхнув волосами, давая им свободу. — Но потом поняла, что стыдиться тут нечего. Потому что еще я полюбила вас.

— Меня? — переспросил он, обшаривая взглядом ее всю — от рыжей макушки до туфелек, видневшихся из-под рубашки. — Вы, донья, спятили, наверное?

— Наверное, — легко согласилась Катарина. — Разве можно в здравом уме полюбить такого непроходимого тугодума? Честное слово, Хоэль, соображайте уже поскорее, — рубашка отправилась на пол следом за остальной одеждой, и Катарина предстала перед мужем в белоснежном корсете — атласном, с кипенно-белыми кружевами, похожими на морскую пену. Белые ажурные чулки поддерживались поперечными подвязками, и одна из них была простой, кружевной, а вторая — атласная, с вышитой надписью.

— Это… это… — Хоэль ткнул пальцем. — Это вы где раздобыли?

— В лавке донны Соль, мой добрый дон. Увидела сегодня эту подвязку — и сразу поняла, что хочу надеть ее для вас.

— Для меня?..

— Какой же вы тупица, — сказала Катарина ласково. Не сводя с Хоэля глаз, она подняла руку и поцеловала свое обручальное кольцо, а потом взяла за руку мужа, поцеловала кольцо на его пальце и прошептала: — Вы прочитали надпись?

— «Только для тебя», — ответил он тоже шепотом и схватил ее в объятия, как медведь.

— Только для тебя, — повторила Катарина. — И будем считать, что никакого доноса не было…

Он не дал ей договорить и набросился с жадными поцелуями.

А чуть позже, когда Катарина уже лежала в постели, Хоэль спросил, торопливо сдирая с себя рубашку, штаны и скидывая сапоги:

— Ты хорошо подумала? Я ведь дикий, кошечка!.. И вовсе не святой, и не благородный рыцарь!.. А ты меня столько мучила, что я сейчас за себя не отвечаю.

— Помолчите, дон поэт, — говорит Катарина, чувствуя себя безумно, безмерно счастливой, — и любите уже женщину, а не свои стихи!