Глава 17

— Уже двадцать девятое… — тусклым голосом сказала Алена, глядя на календарь. — Скорей бы этот год закончился.

— Что-то изменится? — скептически поинтересовалась я, переворачивая омлет.

— Нет, но… — она села за стол и положила подбородок на сложенные руки. — Где будешь отмечать? Со своим летчиком?

— Пока не знаю. А ты?

— Нигде. Никуда не хочу. Да и некуда. Дома буду.

Ее тон мне не понравился. Вид — тем более. Лицо бледное, отекшее, под красными глазами темные круги. Не спала, плакала, курила в форточку одну за другой.

— Может, к бабушке Зое пойдешь? Она рада будет. Отец наверняка приедет.

— Смеешься? — Алена страдальчески сдвинула брови. — Отец не приедет, у него девка новая, молодая. Чуть постарше меня. Не знаю, что она в нем нашла. Вряд ли надолго. Бабушку я и тет-а-тет переношу строго дозированно, а там соберется орда родственников. Чтобы она опять рассказывала про бегемотика?

Бегемотик был у нас притчей во языцех. Наверно, в каждой семье есть такая история, которую бабушки-дедушки обожают, а внуки ненавидят. Особенно если ее рассказывают в стопицотый раз на семейных праздниках.

Когда Аленке было года четыре, она увидела по телевизору, как гадит бегемот: раскидывает какашки из-под хвоста веером. После этого шла с Бабзоей по улице и заметила машину, посыпающую тротуар песком именно таким же образом.

«Смотри, бабушка, — завопила она, — машинка сыплет песок, прямо как бегемотик какает».

У моей собственной бабушки когда-то тоже была любимая позорная история про меня, так что я прекрасно Алену понимала. Хотела сказать об этом, но помешал телефон. Быстро скинув ей на тарелку омлет, ушла в гостиную и ответила там.

— Привет, Жень, — голос Ника звучал устало. — Все, я в Питере, еду домой. Не хочешь вечером в театр сходить?

— На что? — насторожилась я, поскольку любила оперу, балет терпела, а драму и прочую комедию не переваривала.

— В Малый на «Щелкунчика». Вовка взял билеты, а его девушка не может.

Хм… промежуточный вариант. Балет как таковой мне не особо нравился, зато я любила Чайковского. Правда, «Щелкунчик»… Был тут один нюанс, и уже заранее щипало в носу, но… может в этот раз удастся удержаться?

— С удовольствием.

— Тогда встречаемся в полседьмого у входа. До вечера.

Настроение сразу подпрыгнуло, но особо радоваться я себе не позволила, надо было садиться за работу, чтобы освободить вечер. А может, и не только вечер — но об этом старалась не думать. Разок заглянула к Алене — она лежала с учебником на животе, хотя вряд ли прочитала даже строчку.

— Я вечером уйду, — сказала, стоя на пороге.

— Свидание?

— В театр. На «Щелкунчика».

— Круто, — Алена приподнялась на локте. — Если хочешь, надень мое платье черное. Оно вполне в театр годится.

— Спасибо, подумаю, — кивнула я.

Платье я все-таки надевать не стала. Хоть и сидело оно на мне прекрасно, и выглядело отлично, но пахло Аленкиными духами — совсем не моими. Выбрала из своих— темно-зеленое, велюровое.

— Ну так тоже неплохо, — одобрила она и добавила: — Иди, не бойся. Ничего такого я не устрою.

Вот спасибо, Алена. Если б ты этого не сказала, я бы беспокоилась меньше. А раз сказала, значит, в голове что-то такое крутится.

Ник ждал меня у входа — в черном пальто с белым шарфом, элегантный, как рояль. Так говорил мой дед, я запомнила. Поцеловал в щеку прохладными губами, галантно открыл передо мной дверь.

Малый — Михайловский — я всегда любила больше, чем Мариинку, та казалась слишком пафосной. Это был словно кусочек детства: когда-то мы жили поблизости, на Казанской, и бабушка водила меня сюда на утренние спектакли. С тех пор мало что изменилось, и я была этому рада.

— Коленька! — в фойе нам навстречу поспешила бабуля-капельдинерша с ворохом программок. — Давненько тебя не было.

— Здрасьте, теть Лиза, — Ник обнял ее, улыбаясь шире плеч. — Вовка хотел с девочкой пойти, но не смогли.

— Добрый вечер, — поздоровалась и я.

— Это Евгения, — представил он меня.

— Елизавета Константиновна, — бабуля назвалась сама, строго и не без ревности оглядывая из-под очков, словно подружку сына. — Коля, как мама? Не болеет? Работает?

— Да, все там же, преподает. На ноги жалуется, а так ничего, терпимо.

— Ты привет ей обязательно передавай, слышишь?

Тут раздался звонок, и мы пошли в зал.

— Это мамина подруга, — пояснил Ник. — Они здесь вместе начинали после консерватории, на самых маленьких ролях. Только мама стала примой, а теть Лиза так маленькие и пела до пенсии. А потом осталась в театре капельдинером. Я здесь, можно сказать, вырос, за кулисами. Когда по ходу дела на сцене нужен был ребенок, использовали меня.

— Серьезно? — рассмеялась я. — Ты еще и артист?

— Ну типа того, — кивнул он. — Вполне так по жизни артист. Погорелого театра.

Наши места оказались в первом ряду бельэтажа, у царской ложи.

— Хочешь, открою страшную тайну? — спросила я, устраиваясь в кресле. — В детстве мне дико хотелось туда попасть. В царскую ложу.

— И как? Попала?

— Нет, конечно, — я вздохнула с сожалением.

Тут начал гаснуть свет, и я с головой погрузилась в волшебную музыку Чайковского. Ох, как же мне все нравилось! Высоко, по центру, все видно, кроме анатомии и сценического грима, и топот не слышен. Да и в целом… На один вечер убежать из реальности, но не так, как я это делала обычно, а совсем в другую сказку. И Ник рядом!

— Пойдем! — едва начался антракт, он поволок меня за руку к выходу.

— Куда? В буфет?

В детстве это тоже был ритуал: очередь, лимонад и бутерброд с копченой колбасой.

Ничего не ответив, Ник вытащил меня в фойе, подошел к теть Лизе и зашептал что-то ей на ухо. Та удивленно покосилась в мою сторону и куда-то ушла. Ник тем временем старательно читал какую-то историческую афишу на стене, не замечая моих вопросительных взглядов. Потом капельдинерша вернулась, и мы пошли за ней по коридору. Открыв самую обыкновенную на вид дверь, она включила свет и проворчала:

— Только посмотреть.

Господи! Это же царская ложа!

Какие там сорок! Мне снова было пять. Я посидела по очереди в каждом из восьми кресел, погладила бархатные перила, оглядела зал и сцену.

Восторг!

— Спасибо! — сказала, пафосно прижав руки к груди.

— На здоровье, — улыбнулась теть Лиза.

Теперь оставался только один момент, которого я ждала… нервно. Маша и Щелкунчик уже прибыли в конфетное царство, закончились все чайно-кофейные танцы и вальс цветов.

Ну пожалуйста, пожалуйста, пусть этого не будет!

И, разумеется, это случилось!

Это была какая-то парадоксальная реакция. С первых тактов адажио из па-де-де у меня ручьем текли слезы. Мало того, в носу начинало щипать, стоило просто вспомнить о том, что такое адажио есть. Я стискивала зубы и глубоко дышала носом, но лилось все равно. С первого до последнего такта.

Черт, вот позорище-то! «Эмма, за эти слезы я люблю тебя еще больше».

В затуманенное и размытое поле зрения слева вплыла рука с носовым платком. Стало еще стыднее. Промокнула глаза, чтобы не размазать тушь по всей физиономии, высморкалась, скомкала платок в кулаке и до самого конца смотрела только в упор на сцену.

— Ну что, вызову такси? — спросил Ник, когда мы вышли из театра.

Серебряные искры крохотных снежинок вспыхивали в свете фонарей. Как челеста в танце феи драже. В такой вечер — домой? Да это преступление! Так хотелось еще немного продлить сказку.

— Давай погуляем, — предложила я.

— А нога как?

— Побаливает. Но мы недолго. Хочешь, покажу, где мы раньше жили?

— Покажи, — Ник обнял меня за талию, но тут же отпустил, и я уцепилась за его локоть. И спохватилась:

— Только ты без шапки.

Ник поморщился и вытащил из кармана черную шерстяную шапку, похожую на те, которые военные носят с камуфляжем. Она категорически не шла к пальто и шарфу, да и вообще ему не шла, но мне было глубоко наплевать.

— Слушай, это было… — начала я, когда, обогнув «Бродячую собаку», мы свернули на Итальянскую. — Не знаю… Это неуправляемое. Каждый раз так.

Наверно, стоило уточнить, о чем я, но Ник понял.

— У меня то же самое на один фильм. Поэтому смотрю его, только если рядом никого.

Я покосилась с подозрением — что, правда? И нет, он не шутил.

— Военный фильм?

— Да, — теперь удивился уже он.

— Попробую угадать. «Белорусский вокзал»?

— Нет.

— «А зори здесь тихие»?

— Нет, — Ник снова покачал головой.

— Последняя попытка. «Щит и меч»?

— Точно, — как-то растерянно улыбнулся он. — Самый конец. Где песня. Помнишь? «Махнем не глядя, как на фронте говорят».

— Конечно. А меня еще продирает до мурашек, когда Хаген смотрит из самолета. Когда парашюты выбросили. А вот книгу я так и не смогла прочитать. Не пошло.

Продолжая обсуждать старые фильмы, мы прошли по Итальянской, потом по набережной к Невскому. На другой стороне проспекта обогнули собор и вышли на мою родную Казанскую — Казанку.

— Вот здесь я прожила двадцать лет, — я остановилась у подворотни, у закрытых ворот и калитки. — Когда замуж вышла, переехала к Ладожскому вокзалу. Потом на Испытателей жила, теперь вот в Озерках. Но это для меня уже какой-то другой Питер. Все, что не центр, — другой. Родители здесь еще два года прожили, а потом развелись и квартиру разменяли. Мама на Ленинском, отец на Парнасе. А я уже двадцать лет привыкнуть не могу. Когда становится совсем тоскливо, приезжаю. Просто хожу, смотрю.

— Понимаю, — согласился Ник. — У меня так же. Я на Невском жил. Между Фонтанкой и Литейным, в самой-самой глубине квартала, в лабиринте. Родители до сих пор там. У нас по маминой линии все либо артисты, либо певцы, либо музыканты. С середины восемнадцатого века, когда первый государственный театр открылся, при императрице Елизавете. Вот там мой предок играл.

— Ого! — присвистнула я. — Значит, ты первый порвал шаблон? Тогда понятно, почему твои были так недовольны. У нас похоже, но наоборот. Ты первый стал военным, а у нас с восемнадцатого века династия военных. Предок был крепостным помещика Аллеманова, его забрали на какую-то войну в солдаты, и он так здорово отличился, что получил вольную и унтер-офицерский чин. Фамилии у него, разумеется, не было, записали по помещику, но усеченно — Лимановым. А уже его сына за военные заслуги пожаловали дворянством. Ну так и повелось, все сыновья шли в армию. Даже один генерал от инфантерии был. В тридцатые, конечно, покрошили всех капитально. А твоих не зацепило?

— Нет. Знаешь, как Колчак говорил? «Не трогайте артистов, проституток и кучеров. Они служат любой власти». И это правда. Он вообще умный мужик был.

Мы потихоньку дошли до Гороховой, а на набережной повернули обратно к Невскому.

— Умный, — я пожала плечами. — Но поставил не на ту лошадь.

— Да нет, — возразил Ник. — Наверняка понимал, что лошадь не вывезет, но совесть не позволила поставить на фаворита.

— Убиться веником, — хмыкнула я. И пояснила в ответ на вопросительный взгляд: — Мой дед. Генерал-лейтенент артиллерии. В девяносто первом был замначальника Михайловской академии. Поддержал ГКЧП — ну и… сам понимаешь. Хорошо хоть тихо на пенсию убрали. Я потом его спросила: ты же понимал, что это безнадега? Да, ответил, еще как понимал, но иначе не мог. Так вот про шаблоны. Мой отец тоже сломал. Закончил суворовское, а поступил в Горный институт. На этом династии офицеров Лимановых пришел конец.

Потихоньку, шаг за шагом, мы дошли до Банковского мостика.

— Ну что? — тоном заговорщика спросил Ник. — Будем деньги клянчить?