Глава 18

Если питерец идет по Банковскому мосту и не просит у грифонов денег, он неправильный питерец.

Потереть лапу. Или положить под нее монетку. Или пройти по мосту, прижимая к голове несколько купюр. Или бренча мелочью в карманах. А если никто не видит, то дотянуться и поцеловать под хвостом.

Мы решили скомбинировать. За исключением монетки, которую после реставрации уже некуда совать: дыры заделали. Потерли лапы и пошли через мост, держа купюры на голове одной рукой, а другой бренча в карманах мелочью.

— Ну что, целуем? — спросил Ник, когда мы оказались на другом берегу и остановились с тыльной стороны грифонов.

Несмотря на поздний час, народу вокруг хватало. Я застеснялась.

— Может, и так сойдет?

— На счет три! — скомандовал Ник. — Раз. Два…

На «три» мы синхронно и звонко поцеловали грифонов в задницы — каждый своего. Несколько прохожих зааплодировали. Ник раскланялся.

Таким я его еще не видела. Оказывается, он умеет быть дурковатым клоуном!

Но клоун очень скоро сменился суровым командиром, когда за пятнадцать минут до закрытия мы зашли в «Буше» и девушка за стойкой попыталась нас выставить: мол, все выключено, ничего нет, приходите завтра. Несколько фраз ледяным тоном — и сразу же все включилось и нашлось. Я бы так точно не смогла.

— Завтра я занят весь день. Что на Новый год? — словно между прочим поинтересовался Ник, когда перед нами оказались две чашки кофе и пирожные.

— Не знаю, — замялась я.

— Если хочешь, приезжай в клуб. Компания большая соберется.

— Ник, у меня проблема с Аленой. Она с парнем рассталась, и там все очень… мрачно. Никуда не хочет.

— Боишься оставить одну? — он прищурился, и глаза еще больше потемнели.

— Да, — честно ответила я. — Если что, я себе этого не прощу.

— Наверно, ты права. Больше всего самоубийств как раз в праздники, — он озвучил то, что я даже про себя суеверно боялась обозначить. — Я как-то на Новый год вытаскивал летеху из петли. Девушка бросила. Вот что… бери ее с собой. Там Вовка будет с друзьями, хоть отвлечется. Мы сами по себе, они отдельно.

— Спасибо, Ник. Я ей предложу. Но если откажется… насильно ведь не потащу.

— Да ясное дело. Откажется — тогда заеду первого. Можно?

— Конечно.

Допив кофе, он нагнулся через стол, поцеловал меня в нос и взял телефон. И что-то неуловимо изменилось. Только что Ник был открыт нараспашку — и вдруг снова стал холодным и неприступным, как сейф. Из-за того что я хотела остаться с Аленой? Нет, вряд ли. Что-то другое.

Мы вышли, и тут же подъехало вызванное такси.

— Позвони, когда определишься, — Ник поцеловал меня и открыл передо мной дверь.

— А ты что, не едешь? — удивилась я, сев на заднее сиденье.

— У меня еще дела. До встречи!

Такси свернуло на Невский и влилось в уже поредевший поток машин.

Дела? В двенадцатом часу?

И тут до слоупока дошло. Дошло, почему он так резко изменился. И куда сейчас поедет. Точнее, к кому. Вся прелесть этого волшебного вечера померкла. Резануло такой дикой ревностью, что стало трудно дышать.

Посмотрел он на тебя, Женя, посмотрел и подумал: зачем мне такая дурища, которая рыдает на балете, целует грифона в жопу и пасет дочь-истеричку. И отправился за утешением к своей «личной жизни». Почему-то она представлялась мне эдакой женщиной-вамп: высокой худой брюнеткой с короткой стрижкой, низким голосом и алой помадой.

Да блин, что ж ты за пургу-то несешь? Если и направился, то тогда уж наоборот. Поставить точку. Иначе не приглашал бы тебя встречать Новый год.

На ночь-то глядя?

Может, хочет до конца года эту точку поставить. А завтра занят, сам сказал. Мало ли какие у человека дела могут быть.

Угу. Точку. В постели на прощанье.

Растакую-то мать, прекрати уже! Даже если это действительно так, а не твои дурняцкие фантазии, все равно тебя не касается. Со своими тремя разберись для начала. И почему в постели-то? Это же не глупый бабский роман.

Так, вот не надо про бабские романы, ладно? Они нас кормят, между прочим.

Я сунула руку в карман, не тот, который с мелочью, а другой, и нащупала платок Ника. Достала, уткнулась носом, по-овчарочьи вынюхивая среди едва уловимых отзвуков хвои, мяты и бергамота его собственный запах. Остро, до боли, вспомнился тот вечер в лесу, когда он целовал меня, а я вот так же вжирала носом оттенки запахов. Тогда это было еще не желание, а так… предчувствие, томление. Но сейчас…

Фейерверком вспыхнули перед глазами… нет, даже не картинки, а сверкающие искры воспоминаний-ощущений. Как мы танцевали в «Эль Пульпо» и как Ник нес меня через зал на руках. Как целовал на лестничной площадке…

Закрыв глаза и откинувшись на сиденье, я по-прежнему прижимала к носу платок. Давно меня так не размазывало желанием — оно накатывалось тяжелыми волнами, как прибой в шторм, мучительное и… такое сладкое. Хотелось вырваться — и раствориться, растаять в нем. Даже мысли о том, что Ник — возможно! — сейчас едет к другой женщине, ничего не могли с этим поделать. Наоборот.

Вот ведь гадство!

— Вам плохо? — обеспокоенно поинтересовался водитель.

Ну а что он должен был подумать, глядя в салонное зеркало? Сидит тетка с закрытыми глазами, платок у рта. Наверно, укачало.

— Нет, все в порядке.

Алена еще не спала. Увидев меня, наверняка была удивлена, но от комментариев воздержалась. Только спросила:

— И как «Щелкунчик»?

— Нормальный, — я села на край тахты. — Щелкунистый. Слушай… Ник предложил у него в клубе Новый год встречать.

— Ник? — наморщила лоб Алена. — Ну да, так лучше. Николай — это ему совсем не идет. Тебе предложил?

— И тебе тоже.

— Я-то вам зачем?

— Ну там большая компания будет.

— Прекрасно, — фыркнула она. — Большая компания незнакомых…

Ну что ж ты не договорила? Незнакомых старперов?

— Его сын будет с друзьями. Там же, но отдельно.

— Сын? — тут Алена наверняка стала подсчитывать, сколько лет может быть сыну сорокалетнего мужчины. — Сколько ему?

— Двадцать. Только у него девушка есть.

— Ма-а-а… — она скривилась, как от кислятины. — Ну вот просто испанский стыд! Ты об этом зачем сейчас сказала?

М-да, и правда криво вышло. Иногда лучше жевать, как известно.

— Я подумаю, ладно? Завтра тебе скажу.

— Хорошо, — я поцеловала ее в лоб. — Спокойной ночи.

* * *

Полночи я провертелась в постели, как пропеллер. Снова умирала от ревности и снова себя за это ругала.

Ну в конце-то концов! Какой мужик, пригласив одну бабу встречать с ним Новый год, тут же поедет трахать другую? Ну, может, конечно, и есть такие, но только не Ник.

С другой стороны, это я с момента нашего знакомства ни с одним из своих мужчин не спала. Но лишь потому, что так сложились обстоятельства. И тот вечер, если бы мы с Ником не столкнулись в клубе, закончился бы вполне томно. С Андреем. Да и Ник на мое сообщение ответил открытым текстом: я тоже пока не знаю, стоит ли прекращать отношения.

Если бы не та встреча, вопрос о личной жизни, возможно, и не всплыл бы.

Но… но… если бы не та встреча и не мое сообщение, наверняка все тихо и завяло бы. Получился такой не очень приятный, но волшебный пендель.

Моя ревность была небеспричинной, и все же хотелось верить, что он сделал выбор. Потому что сегодняшний вечер…

Да, он был не таким чувственным, как тот, в «Эль Пульпо», но совершенно необыкновенным. Будто сразу несколько кусочков мозаики встали на свои места и проступили пусть еще нечеткие, неясные, но вполне уже понятные очертания картинки. Я увидела, каким Ник может быть. Внимательным, заботливым, понимающим. Веселым и дурашливым. Не боящимся выглядеть глупо и нелепо. А еще резким, жестким, бескомпромиссным. Ой, не пряник. Но пряник у меня уже был. Захар — мужчина-праздник. А мне хотелось не только праздника, но и будней. Таких самых обыкновенных, спокойных, когда не на каблуках, а в домашних тапочках.

А еще, а еще…

То, что с Ником мы совпали по каким-то внутренним частотам, было очевидно. Иначе не потянуло бы нас сразу друг к другу. И не смогли бы мы так танцевать, вписываясь, встраиваясь в каждое движение. Но у нас неожиданно совпало и то, что я называла культурным кодом. Не тот, который коллективное бессознательное, а множество мелких-мелких общих деталек, такой постоянный сигнал «свой — чужой». Мы были ровесниками, выросли в одном городе и в одном районе, в семьях примерно одинакового достатка. Мы о многом могли поговорить, многое вспомнить — так, словно у нас было общее детство и юность. Да, собственно, они и были общими: фильмы, книги, музыка, мода, жаргон и много чего другого.

С Никитой мы тоже были ровесниками и выросли в схожей среде, но общего, кроме секса и компьютерных игр, у нас не нашлось. Нам элементарно не о чем было разговаривать. С Захаром зацепок оказалось больше, но он был старше на четыре года и родился не в Питере. О многих вещах он рассказывал мне, а я ему, тогда как с Ником хватало одного лишь «а помнишь?..», которое словно намекало: мы из одной стаи.

«Мы с тобой одной крови — ты и я»…

А еще я его хотела — и это было вовсе не то банальное желание, больше похожее на приступ головной боли, которое за пару минут снимается ручками или сливается в текст. Нет, это уже напоминало прошивку, фоновое состояние, характерное для острой фазы влюбленности.

В общем, сейчас я как никогда понимала гоголевскую Оксану, которая проворочалась всю ночь и к утру по уши влюбилась в кузнеца.

Уснула я уже после того, как во дворе запищал, пробираясь к помойке, мусоровоз, а разбудило меня яркое предновогоднее солнце. Без двадцати одиннадцать — неплохо.

Алена лежала на тахте все в той же позе, с учебником на животе.

— Я тебе там яичницу оставила, — сказала она, даже не повернувшись в мою сторону. — Доброго утречка.

Спрашивать «как ты?» не имело смысла. Равно как и о встрече Нового года. Молча подошла, поцеловала в лоб и поплелась на кухню. Нога после вчерашней прогулки болела сильнее, хотя оно того стоило. На сковороде тосковала остывшая глазунья с одним вытекшим глазом. Выглядело не слишком аппетитно, но я подогрела и мужественно съела, запивая чаем.

Ну что, к станку? Последний рывок перед каникулами. Обычно я выкладывала проды тридцатого и закрывала лавочку аж до третьего января. Извините, дорогие, автор хоть и киборг, но тоже хочет немного отдохнуть. Всех с наступающим.

Ну, кто там у нас первый?

Эротика пошла как по маслу, даже порносайты не понадобились. Анализировать странности своего либидо я не стала, слила в текст те излишки, которые бежали через край кастрюли. Для разнообразия мы с Джо заставили Эльвиру позаниматься ручным трудом, в красках воображая, что бы она смогла замутить с еще не охваченными ее вниманием пассажирами и членами команды — во всех смыслах членами.

Жанке от меня тоже перепало. Клотильда, ночуя со своим рыцарем в заброшенной лесной хижине, вдруг дотумкала, что тот, вообще-то, очень даже привлекательный мужчина и что ее девственное тело испытывает нечто такое… доселе неизвестное. Пожар, потоп и прочие стихийные бедствия. Закончилась глава на волнующем моменте, когда рыцарь сел на край ее лежанки. Редкостное авторское коварство, ведь читателям предстояло аж четыре дня гадать, поддастся ли Клотильда соблазну или останется верной женой. Но я надеялась, что оливье и мандаринки скрасят им ожидание.

Осталась Нина, и ее я малодушно отложила на вечер. Все равно ведь никуда не идти. Вот никакого желания писать эту книгу не осталось. И если выдуманные страсти-мордасти Клотильды, Феликса и даже Эльвиры катились по накатанной колее, ни за что не цепляясь, то Ира и Кир все больше казались мне картонными куколками.

После обеда, который ленивая мать-ехидна заказала в ближайшей харчевне, делать было особо нечего. Если только нарядить елку?

Я вытащила стремянку, чтобы забраться на антресоли, но тут зазвонил телефон. Бросилась к нему, как вратарь за мячом, и с разочарованием прочитала на дисплее: «Андрей».