Глава 34

Я не любила свой день рождения. Многие не любят. Чем больше цифра, тем меньше от него радости. Но у меня была еще одна причина для нелюбви. Потому что родиться угораздило четырнадцатого февраля. Хуже, наверно, только восьмого марта. В детстве еще было ничего, тогда у нас день святого Валентина не праздновали. Но потом его угораздило свалиться прямо мне на голову. Я становилась старше, а вакханалия сердечек, конфеток, шариков и открыток с каждым годом набирала обороты. В общем, я ненавидела и день рождения, и святого Валентина, который испортил мне праздник.

— Куда-нибудь пойдем завтра? — спросил Ник накануне.

— Нет! — рявкнула я, набрав обороты за полсекунды.

— Почему? — удивился он.

— Потому что нечего отмечать.

— Совсем-совсем нечего?

— Ник, я не хочу праздновать еще один шаг к могиле. И мне не нужны сраные плюшевые сердечки!

— Ну как скажешь.

А вот это уже было обидно. Сердечки мне и правда были не нужны, а вот от утешительного подарка не отказалась бы. Да и вообще, что значит «как скажешь»? А поуговаривать? А поутешать? А поубеждать, что сорок один — это еще вполне так молодость?

В общем, я даже ночевать у Ника не осталась. Сказала, что голова болит, и поехала домой. Страдать. К тому же живот в последний день месячных всегда ныл так же сильно, как и в первый.

Ночью мне было грустно, одиноко и до слез себя жалко. Лежала и отвечала с телефона на поздравления, которые сыпались уже с полуночи. Пока я не начала писать, даже не представляла, что можно получать вот так сотни поздравлялок от незнакомых людей и что это приятно. И спасибо тем, кто придумал стикеры, потому что сочинить столько оригинальных ответов точно не смогла бы.

С утра я продолжала хандрить. Не хотелось даже вылезать из пижамы, но все-таки через силу привела себя в порядок и приготовила завтрак. Мои писатели объявили внеочередной выходной, и я занималась все тем же: отвечала на поздравления. А еще раскидывала везде посты про праздничные скидки. Покупки сыпались, но и это не радовало.

По телефону поздравили родители и немногочисленные приятельницы. Еще одна порция насыпалась в воцап, даже от Никиты и, к моему большому удивлению, от Володи. Алена забежала ненадолго после лекций, с цветочком и подарочком — беспроводной мышкой. Ник молчал, как мертвый.

Обиделся, что я вчера уехала? Да нет, вот так затаиться — это не в его стиле. Значит, понял все буквально. Сказала, не будем отмечать — хорошо, не будем.

Я даже не знала, на кого злиться больше, на него или на себя. Классика, самадуравиновата. Вот и сиди теперь одна, как сыч.

Настроение окончательно провалилось в преисподнюю.

В шестом часу, когда я лежала на диване и мрачно пырилась в потолок, в телефон упало сообщение:

«Ты дома?»

«Нет. Улетела с молодым любовником на Мальдивы».

«ОК».

Это вообще как понимать?

Да бли-и-ин!!!

Оказалось, у преисподней тоже есть этажи. Подземные. Минус один, минус два — и так далее. Как у паркинга.

Звонок в домофон застал меня на очередном гребне мизантропии. Ник? Но у него есть ключи, мы обменялись еще в конце января.

— Курьер, — отрекомендовалась трубка.

Я уже хотела ответить, что ничего не заказывала, но вовремя сообразила: кто-то… кое-кто… мог прислать мне вот так подарок.

Из лифта вышли двое парней, каждый катил по тележке, доверху заставленной картонными коробками.

— Что… это? — спросила я почему-то шепотом.

— Примерка, — равнодушно ответил один из них, сгружая коробки прямо на пол в прихожей. — Пятнадцать минут на все.

Совершенно обалделая, я села на банкетку, открыла первую коробку…

Господи! Туфли! Туфли для латины!

Ник, зараза!!!

Как сказали курьеры, коробок было ровно двадцать штук. Меньше минуты на одну пару. За пять минут я открыла все коробки, отбраковала половину, остальные реактивно примерила и выбрала самые лучшие — бежевые, на небольшом каблуке и с прочной перепонкой.

— Двадцать девять пятьсот, — курьер сверился с ведомостью. — Карта, наличка?

Эм… это как? И… скока?!

Тут дверь за парнями открылась, вошел Ник. С букетом и еще какой-то коробкой.

— Извини, застрял немного. Ну что, выбрала?

Он быстро приложил к пинпаду карту, курьеры собрали коробки на тележки и исчезли. Я так и стояла в новых туфлях, пытаясь выбраться из состояния грогги.

— Праздновать не будем, но подарок никто не отменял, — Ник поцеловал меня, разделся и пошел на кухню. Я следом — цокая каблуками и продолжая офигевать.

— Жень… Я по дороге пытался сочинить речь, и понял, что она получается тупая. Поэтому просто… Я тебя люблю. И… вот.

Он поставил на стол круглую пластиковую коробку и снял крышку. В ней оказался торт. Ну да, с сердечками, чтоб их. А еще на нем были бабушка и дедушка из сахарной мастики. И надпись кремом: «Давай станем старыми и противными вместе».

Хлопая глазами, я переводила взгляд с торта на Ника и обратно.

Когда пауза уже начала звенеть от напряжения, он достал из кармана пиджака синюю коробочку.

— Только не говори, пожалуйста, что мы еще недостаточно хорошо знакомы и все такое. Время идет слишком быстро, и его осталось мало. Выйдешь за меня замуж?

Время идет слишком быстро… Я только что об этом думала. Хотелось смеяться — и плакать. И снова смеяться.

— Я тоже тебя люблю…

Я протянула руку, и Ник надел мне на палец кольцо. Красивое. Синий камень и маленькие прозрачные вокруг. Я ни черта не понимала ни в украшениях, ни в камнях. Да хоть бы даже из фольги от шоколадки. Он хотел меня поцеловать, но я увернулась, взяла нож и отрезала кусок торта. Дедушку. Дедушка оказался вкусным. Очень вкусным. Ела я его не вилкой с тарелки, а держа в руке и пачкаясь кремом по уши. Ник долго раздумывать не стал и отрезал бабушку. Каннибализм этот плавно перетек в то, что мы целовались и слизывали друг с друга крем. И закончилось бы все буйной оргией, если бы Ник уже хорошо знакомым мне жестом не тряхнул рукой, освобождая часы из-под рукава.

— Стоп! Я столик заказал на семь в «Эль Пульпо». День рождения и Валентина отмечать не будем, отпразднуем помолвку. Ну и туфли обмоем, чтобы в них хорошо танцевалось.

— Еще бы в них плохо танцевалось за такую цену конскую, — проворчала я.

Туфли оказались превыше всех похвал: где надо мягкие, где надо жесткие, сидели идеально, не жали, не терли, не скользили.

— Как у тебя вообще получилось? — спросила я, когда мы присели передохнуть.

— А те твои у меня в машине так и остались, — Ник убрал с моей щеки выбившуюся прядь волос. — Посмотрел размер, фасон. Заказал побольше, чтобы уж наверняка.

— А если бы ни одни не подошли?

— Ну заплатил бы двести рублей за примерку, заказали бы еще двадцать пар. Уже с тобой вместе.

Вместе… Станем старыми и противными вместе… Черт, я и правда выйду за него замуж!

Как все-таки бывает: только что настроение сидело глубоко под плинтусом, и вдруг я на седьмом небе. Даже если бы сейчас появились Захар с Региной и уселись за наш столик, мне было бы глубоко наплевать.

А уж как мы танцевали! И в первый раз получилось здорово, но тогда мы только узнавали друг друга, угадывали, подстраивались. Сейчас это было уже не нужно, все выходило так, словно занимались этим всегда, чувствуя друг друга без малейших усилий. И если в тот раз эротика была лишь намеком на будущее, то сейчас… каждое движение, каждый взгляд, каждое прикосновение говорило о том, что уже было и еще будет. Прямо сегодня. Как только вернемся домой.

— Скажи, а когда ты понял, что хочешь быть со мной? — в такси я положила голову Нику на плечо.

— Когда ты целовала грифона в зад, — усмехнулся он.

— Да ладно! — я шлепнула его по колену.

— Тогда где-то между Каменным мостом и Мучным. Оцени, как звучит. Вполне так по-питерски. А ты?

— Ну точно место не скажу, но в тот же вечер.

Казалось, мы едем уже целую вечность. Наконец такси свернуло в мой двор и остановилось, не доезжая до парадной.

— Осторожно, Женя, — Ник поддержал меня под локоть у лужи, из которой торчали ледяные надолбы.

Питер накрыло оттепелью. С крыш капало, нечищеный двор превратился в залитый водой горбатый каток.

— Просто свиньи, — проворчала я, остановившись, чтобы достать из сумки ключи. — Хоть бы песком посыпали. Убьешься тут нахрен.

Наверху что-то зашуршало, свалился комок рыхлого снега. Ник посмотрел вверх и вдруг резким движением оттолкнул меня в сторону. Мы совершенно синхронно шлепнулись в лужу, и в ту же секунду на то место, где я стояла, грохнулась, разлетаясь вдребезги, огромная глыба льда.

— Еб твою мать… — с трудом шлепая губами, выжала из себя я.

— Ты как? — Ник стер со щеки кровь, поднялся и протянул мне руку.

— Жопу отбила, но по сравнению с тем, что могло быть… — я представила, и меня передернуло от плеча к плечу… — Ничего, все нормально.

Каждый вечер, укладываясь спать, мы даже не догадываемся о том, сколько раз за день разминулись со смертью. Ангелы-хранители на боевом посту, ограждают нас не только от роковой встречи, но и от знания о том, что она едва не состоялась. Меньше знаешь — крепче спишь. Однако иногда они то ли запаздывают, то ли таким образом напоминают о бренности всего сущего, и ты заглядываешь смерти в глаза.

Я смотрела на поблескивающие в свете фонарей осколки и буквально чувствовала, как эта глыба обрушивается мне на голову с высоты шестнадцатого этажа. Удар, боль — и темнота. Умереть в такой день… ну блядь…

Меня начало трясти, сперва мелко, потом по-настоящему колотить.

— Вы в порядке? — к нам подбежал все тот же сосед с пуделем. — Это надо жалобу на них писать. Превратили двор черт знает во что!

Я тупо кивнула и пошла к парадной, едва не навернувшись снова на ледяном крошеве. В лифте мы стояли, как два истукана, но едва сосед вышел, Ник стиснул мою руку — крепко, до боли. Лицо его было похоже на гипсовую маску с двумя черными провалами глаз. Я уткнулась носом ему в грудь и жалобно заскулила.

Это был совсем не тот адреналин, который бодрит. Не тот, который когда-то искала сама, бросаясь в рискованные приключения. Похожий ужас я испытывала, встречаясь с очередным маньяком. Ужас, смешанный с острым, как игла, пониманием: от тебя ничего не зависит.

Руки дрожали так, что я не могла вставить ключ в замок. Ник отобрал, открыл дверь сам, и, захлопнув, прижал меня к ней. Его поцелуи были полны бешеной ярости, и это желание передалось мне, нахлынуло, накрыло с головой, темное, неумолимое, как смерть.

Нет… как отрицание смерти, противостояние ей. То, что дает жизнь, против того, что отнимает. Наверно, так трахаются на войне, после боя, не думая ни о чем, подчиняясь одним инстинктам. Хотя «трахаются» — это слишком мягкое слово, тут подходит только другое, от которого вянут уши у стыдливых фиалок.

Мы срывали друг с друга одежду, не морочась расстегиванием пуговиц. Дойти удалось лишь до диванчика в холле, маленького и узкого, но это уже не имело никакого значения. Резко, грубо, больно, с криками и стонами, вбиваясь, вколачиваясь, вгрызаясь и впиваясь друг в друга. Еще сильнее, еще глубже, еще полнее! Мы и раньше практиковали под настроение жесткий секс, но сейчас все было иначе. Такое не может быть часто — возможно, всего один раз в жизни. Не просто против смерти — вместе против нее, вдвоем.

От оргазма буквально разрывало в клочья, не раз и не два. Как будто каждая мышца, каждая клеточка в теле сжималась в сверхплотную точку и разлеталась темными искрами. Чтобы тут же вернуться и завопить: мало-мало-мало, еще, еще!!!

Мы все-таки добрались до дивана в комнате и даже умудрились его разобрать. Как и когда — провалилось в черную дыру. И как уснули — тоже. Утром я проснулась разбитая в хлам, словно в глубоком похмелье, хотя выпили в ресторане всего по бокалу вина. Все тело болело, и это не была приятная ломота после хорошего секса. Больше напоминало зверскую крепатуру после ударной нагрузки в спортзале. На внутренней стороне бедер наливались синяки, на груди сверкали фиолетовым засосы, губы, по ощущениям, превратились в вареники. Ну и в целом… сплошная секс-травма.

Мда… Нехило потрахались.

Тут я снова вспомнила сосульку и зажмурилась так, что под веками поплыли лиловые пятна, а в ушах тоненько запищало.

Ник, проснувшись, поморщился, со свистом втянул между зубами воздух и затейливо выматерился. И пояснил в ответ на мой вопросительный взгляд:

— В спину вступило.

— Да, дедушка, — поддела я с намеком, — похоже ты уже не торт. Да и я тоже. Наверно, такие аттракционы не для нас.

— Дедушка бы тебя и сейчас трахнул разок-другой, — он положил мою руку на материальное подтверждение своих слов. — Это вчера, когда в лужу спланировали. Как будто хрустнуло что-то в пояснице. У тебя какая-нибудь мазь обезболивающая есть?

Я встала и поплелась на кухню за диклофенаком. Заодно и пантенол для себя прихватила. Намазала ему спину и спросила:

— Тебе куда-нибудь надо сегодня?

— Надо, но не пожар. Могу перенести.

— Тогда оставайся здесь. Отлежись немного. Куда сейчас ехать, еще хуже станет.

— А я тебе не помешаю? — Ник с шипением повернулся на бок.

— Ну если не будешь каждые пять минут звать, чтобы принести чаю, рассказать сказку и поцеловать в носик, то нет.

— Каждые пять не буду, — заверил он. — Только каждые десять.

Накормив его завтраком, я пошла к компу. И первым делом обнаружила, что мы стали звездами домового чата. Кто-то выложил нашу фотографию в луже вместе с сосулей в сопровождении гневного обращения к ТСЖ: доколе?! И когда только успели щелкнуть?

Под обращением развернулась дискуссия, живы мы или нет, потому что по фотке определить было сложно. Пришлось написать, что мы живы, но готовы отвесить правлению пиздюлей, особенно если широкая общественность поддержит жалобу подписями. В конце концов, за что мы деньги платим? Желающих нашлось много, но уже через пятнадцать минут мне позвонили из правления с извинениями и обещаниями немедленно отправить на крышу рабочих.

Вот где я выпустила пар! Наорала, обматерила и пообещала написать во все газеты и даже в Спортлото, если в течение дня сосульки не будут сбиты с крыш, а двор вычищен до состояния бального паркета. Эффекта особого не ожидала, но уже через час на крышу залезли высотники, а во дворе застучали ломы и заскребли лопаты.

Надо же, оказывается у нас есть дворники!

Мстительно усмехнувшись, я отправила фотку из чата и описание инцидента на все местные новостные сайты. А потом позвонила Яне Логиновой и спросила, нет ли у нее возможности натравить на нашу управляющую компанию какую-нибудь «Дежурную часть». Возможность нашлась, и вечером у меня взяли интервью на фоне парадной. На камеру. Правда, тут же подскочил председатель правления и, поглядывая с ненавистью в мою сторону, заявил, что все уже убрано, сбито и почищено.

— А ты злая, Женька, — заметил Ник, когда я вернулась домой и рассказала ему об этом.

— Ты даже не представляешь, насколько злая, — вздохнула я, поцеловав его. — Зато не злопамятная. Отомщу — и сразу забуду.