Глава 38

На следующий день Ник съездил к Волошину в институт, тот его осмотрел и написал заключение о необходимости срочного эндопротезирования позвонка по программе высокотехнологичной медицинской помощи. Дальше оформление пошло через местный отдел ВМП, что избавило нас от долгого ожидания. Нику даже не пришлось бегать по поликлиникам и собирать всякие бумажки для госпитализации: все анализы должны были сделать непосредственно перед операцией.

Почти все время мы проводили вдвоем. Книгу я, сославшись на личные обстоятельства, притормозила, да, собственно, в той мутной обстановке никто и не ждал ежедневных прод. В клубе уже знали о том, что Нику предстоит серьезная операция, и готовились долгое время обходиться без него. За руль я его не пускала, если надо было, возила сама. Да и вообще тряслась, как заяц, каждый раз, когда он выходил из дома — учитывая грязь, лед и слякоть на улице.

Родителям Ника пришлось сказать всю правду. Мы приехали к ним вместе, но для серьезного разговора я оставила их одних, а сама ушла на кухню мыть посуду. Разумеется, без слез не обошлось — равно как и без стонов на тему «а может, не надо так торопиться, может, лучше поискать других врачей?» Как будто другие врачи могли что-то изменить!

Володя с Лерой и Алена об операции тоже знали, но им мы не стали говорить, насколько все серьезно. Это было решение Ника, и хотя я не совсем понимала причины, спорить не стала.

А вот о беременности пока молчала, как партизан. По утрам сильно мутило, все время хотелось спать, однако наизнанку больше не выворачивало, падать в обморок не тянуло, поэтому удавалось маскироваться. Почему не сказала? Причина была такая… комплексная. Все и без того напоминало пороховую бочку, чтобы добавлять напряжения.

Да, эта новость могла бы стать для Ника стимулом, но было два больших «но». Во-первых, не стоило себя обманывать, сейчас все зависело в первую очередь не от позитивного настроя пациента, а от мастерства хирурга. После операции — да, наверняка, но уж точно не сейчас. А во-вторых, и это было даже важнее, я понятия не имела, как Ник отнесется к подобному сюрпризу.

Для Никиты известие о беременности стало шоком, а когда я заявила, что аборт делать не буду, он смирился — как с неизбежностью. Захар на мой вопрос о детях страдальчески скривился и сказал, что желанием размножаться особо не горит, но если вдруг получится само… Надо ли говорить, что после этого я очень старалась, чтобы «само» не получилось.

С Ником мы эту тему не обсуждали. Просто не возникало этого вопроса. Пятый десяток не лучший возраст для обзаведения потомством, тем более у обоих взрослые дети. Уверенности, что он обрадуется, у меня не было, а огорчение или просто лишнее беспокойство ему сейчас точно ни к чему.

Я скажу. Когда все будет позади. Независимо от результата. Что бы ни случилось, этот ребенок уже есть. Наш с ним ребенок. Я вдумывалась в эти слова, и все внутри замирало. Это было форменное безумие, я не знала, как со всем справлюсь, но представляла младенца на руках — и начинала глупо улыбаться.

Гормональная энцефалопатия, чтоб ей!

Наконец заявку на квоту одобрили, но еще неделю Ник ждал очереди на госпитализацию. По иронии, операцию назначили на первое апреля — дату нашей свадьбы, которую пришлось отодвинуть на неопределенное время. В институте был строгий карантин, дальше вестибюля никого не пускали, поэтому до операции мы могли разговаривать лишь по телефону. Но Волошин пообещал, что, если я приеду, спустится сразу же, как только все закончится.

Ник позвонил рано утром.

— Ну все, Женька, сейчас за мной придут. Что бы ни случилось, я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — язык чесался сказать, что не я одна, но… Нет, сейчас нельзя. Он и так волнуется. — Уже выезжаю. Буду ждать внизу. Удачи!

Первой, кого я увидела в вестибюле, была мать Ника. Вот без кого бы я точно обошлась, но тут уж ничего не поделаешь. Мы сдержанно поздоровались, и я села рядом на диванчик. Это было довольно тягостно, разговаривать не хотелось, а молчание давило. Операция могла затянуться надолго: как сказал Волошин, поставить титан — плевое дело, а вот удалить поврежденную часть позвонка — это уже ювелирка.

— Женя…

Я вздрогнула и повернулась к ней.

— Ты прости, конечно, я лезу не в свое дело… Хотя это мой сын, значит, не моим оно не может быть. Ты женщина еще молодая, красивая…

— Я поняла, — не надо было долго гадать, о чем она хотела сказать. — Он станет инвалидом, и я его все равно брошу, так?

— Мать своего ребенка не бросит, — Екатерина Александровна слегка порозовела. — Хотя и такие бывают. А вы даже не женаты.

Я много чего могла сказать в ответ. И очень хотелось. Но это не имело никакого смысла, к тому же показалось, что негатив как-то может повредить Нику. Я должна думать сейчас только о хорошем. Что все получится. Что он сможет ходить. Что мы поженимся и у нас родится… девочка — хочу девочку!

— Вы нашли самый подходящий момент, чтобы сказать об этом, — я встала. — Извините.

— Ты уходишь? — удивилась она.

— Нет. Пройдусь немного и вернусь.

Я вышла на улицу и словно провалилась в какое-то параллельное пространство. Или время. Все вокруг исчезло. Только одна мысль, одна молитва: господи, пожалуйста, пусть все будет хорошо. Словно смотрела на пламя горящей свечи в церкви и даже чувствовала запах тающего воска.

Свеча догорела — и я спохватилась, что операция уже могла закончиться. Не сразу сообразила, куда ушла и как вернуться. Торопилась, едва не сбиваясь на бег, но Екатерина Александровна все еще сидела, ссутулившись, на диванчике. Садиться рядом я не стала, ходила по вестибюлю взад-вперед, бесконечно, бесконечно… Смотрела на коридор, откуда, как мне казалось, должен был выйти Волошин, но он появился с другой стороны.

— Евгения!

Я обернулась. Сердце бешено колотилось, к горлу подступила дурнота. Лицо Волошина до самых очков закрывала маска, но глаза… улыбались!

Неужели… получилось?!

Он подошел, приобнял меня за плечи и шепнул на ухо:

— Короче, еще поебетесь.

Это грубое и, казалось бы, совершенно неуместное слово взорвало звенящий от напряжения момент сверкающими осколками. От неожиданности я поперхнулась слюной, закашлялась, рассмеялась, а глаза защипало от набежавших слез. И тут же поймала возмущенный взгляд Екатерины Александровны. И спросила, точнее, проблеяла:

— А-а-а… ходить-то будет?

— Ну вот что, девушки, — Волошин похлопал меня по спине. — Летчика вашего я починил. Позвонок спилил, титан поставил. Нерв цел, рефлексы в норме. Если не будет осложнений, через пару-тройку недель верну — как новенького. Сейчас он в реанимации, завтра, надеюсь, переведем в отделение, оттуда сам вам позвонит. Черт, я понятия не имею, как у меня это получилось. Наверно, у кого-то из вас блат в небесной канцелярии. Ну все, будут вопросы — мой телефон у вас есть.

Он ушел, а я так и стояла — улыбаясь и хлюпая носом. Потом повернулась к Екатерине Александровне, которая вытирала глаза, стараясь не размазать потекшую тушь.

— А может, нам все-таки лучше дружить? — спросила осторожно и едва удержалась на ногах, когда она порывисто обняла меня.

* * *

Когда перед тобой стоит перспектива чего-то очень тяжелого, ты можешь сколько угодно надеяться на чудо, но в глубине души все равно будешь настраивать себя на адский труд. Готовиться к его принятию. И когда эта перспектива вдруг улетучивается, любые прочие проблемы кажутся смехотворными.

Ребенок? Да какая же это проблема, это радость! В сорок два года? Ну и старше рожают, тем более не первые роды. Здоровье? Вроде особо не жалуюсь. Все-таки для чего-то мой безумный ЗОЖ пригодился. Ребенок может оказаться больным? Да, это, конечно, жутко, но… он все равно уже есть, так что толку пугать себя? Что бы ни случилось, буду его любить.

— На аборт? — спросила Алиса, когда я пришла к ней.

— Еще чего! — фыркнула я.

— Не страшно?

— Страшно, — согласилась я. — Но как-нибудь.

— Как-нибудь! — передразнила она, включая аппарат узи. — Давай ложись, смотреть будем. Так, вот он. Не в лучшем месте прицепился. Не критично, но угрозка может быть. Придется мазки делать регулярно. Если что, полежишь на сохранении. И аккуратнее, никаких нагрузок, никакой половой жизни в первом триместре. А может, и вообще всю беременность, посмотрим. Ну чего ржешь-то?

— Лис, у меня… муж, — от этого слова язык мятно ущипнуло, и пальцы скрестила поскорее, чтобы не сглазить, — ему тоже нельзя сейчас. Операция на позвоночнике.

— Господи! — Алиса закатила глаза. — Инвалидная команда, и еще плодиться надумали на старости лет. Скрининг хромосомный сделай. Дорого, но я после тридцати пяти настоятельно рекомендую, чтобы потом не плакать.

— Нет, Лис, не буду.

— С ума спрыгнула? А если даун? Или еще что-то?

— Значит, даун. Все равно ведь не исправишь. Буду иметь в виду, что такое может быть, ударом не станет, если вдруг. А сейчас хочу просто радоваться.

Я хотела — и радовалась. Несмотря на тошноту и прочие прелести начала беременности. Нику по-прежнему ничего не говорила.

Не по телефону. Когда наконец окажемся вдвоем. Как в тот день, когда он принимал решение об операции. Глаза в глаза. Я по-прежнему немного боялась, что новость его не обрадует, но с каждым днем этот страх таял.

Даже если не будет в бешеном восторге, вряд ли это покажет. А потом привыкнет.

Но почему-то все больше казалось, что обрадуется.

Ну как иначе-то?

— Мать, ты какая-то странная, — сказала Алена, заехав навестить.

— Это отходняк, — блаженно улыбнулась я. — Все еще не могу поверить, что обошлось.

Мне не хотелось делить это состояние ни с кем. Ник должен был узнать первым, а пока я наслаждалась, купаясь в радости, ныряя с головой и паря в ней, как огромная манта с плавниками, похожими на подол шелковой юбки. Теперь было трудно поверить, что совсем недавно смотрела на тест с двумя полосками и утопала в слезах. Хотя если бы мне сказали, что какая-то баба в такой ситуации обрадовалась, я бы не поверила. Это точно была бы какая-то чокнутая баба.

Сразу после операции пришлось поволноваться: к вечеру у Ника подскочила температура. Я сходила с ума, изводила звонками справочное и Волошина, пока на третий день он не рявкнул в трубку:

— Евгения, отстань уже от меня, все в порядке, перевели твоего летуна в палату.

Тут же позвонил сам Ник, и мы долго разговаривали — в общем-то, ни о чем, потому что главным было только одно: все хорошо. И будет хорошо.

Я хоть и перечитала кучу всего в интернете, и с Волошиным разговаривала не раз, все равно почему-то думала, что Ник пробудет в больнице долго и вообще лечиться придется хорошо если год. Но ему уже через несколько дней разрешили вставать и понемногу ходить.

— Это при консервативном лечении долго лежишь пластом, — пояснил Ник. — А тут все быстро. Хотя, конечно, ограничений хватает. Сидеть вот нельзя месяца полтора. Ем лежа. Или стоя, как лошадь. Ну и много чего еще нельзя. Боюсь, на руки мне тебя больше уже не поднять. Три-четыре кило в ближайшей перспективе, не больше.

Слышишь, детеныш? Надо уложиться в четыре кило, чтобы папаша мог тебя в роддоме взять на руки.

Как-то он прислал мне селфи с подписью: «Я похож на старого бомжа».

Видок и правда был стремный. Запавшие глаза и щеки, пегая щетина. У моего отца в этом возрасте были седые волосы и черная борода, а у Ника, похоже, наоборот. Уж лучше пусть бреется. Хотя для меня он все равно был самым красивым.

А еще я писала. Правда, пока только одну книгу, от Нины. Писала легко, почти не задумываясь. Возможно, потому, что сливала в текст все свои недавние страхи — чтобы ничего от них не осталось со мной. Пришлось закатать лыжного инструктора Данилу под лавину. Он лежал в реанимации, и врачи давали самые неутешительные прогнозы, а Полина — ну разумеется, беременная, о чем Данила даже не подозревал! — умирала от ужаса.

Ника выписали в конце апреля. Для родных и друзей пообещали в ближайшее время вечеринку в клубе, но в этот день хотелось остаться вдвоем.

— Жень, развяжешь? — попросил он, когда мы вошли в прихожую. — Извини, ступил. Надо было сказать, чтобы туфли принесла.

— Делов-то, — я нагнулась и развязала шнурки. — Скоро вернешь с процентами.

Не дожидаясь реакции, пошла в гостиную и встала у окна — чтобы видеть его лицо, когда войдет.

— В смысле? — Ник остановился на пороге.

Понял, нет?

Губы дрогнули, приоткрылись изумленно.

— Жень??? — он подошел ко мне, глядя так, словно пытался поверить во что-то невозможное.

— Только без резких движений, пожалуйста. В октябре, ноябре. Надеюсь, тогда тебе уже можно будет наклоняться? Я, боюсь, не смогу.

— Женька! Правда?!

Ник обнял меня, прижал к себе, касаясь губами лба, но я успела заметить, как заблестели его глаза.

Когда счастье в унисон — оно входит в резонанс. Не то мягкое и теплое, похожее на пуховое одеяло, а острое и яркое до слез, как вспышка света.

А я, дура, еще думала, что он не обрадуется!

Пришлось немного соврать.

— Я до операции не знала точно. А потом не хотела по телефону. Только вот так — чтобы видеть тебя.

— Жень, не поверишь… — Ник чуть было не сел на диван, но вовремя спохватился. Прислонился к стене, закрыв глаза. — Мы ведь тогда оба голову потеряли, ничего не соображали. Наверно, это было не зря. А потом, уже после операции, я лежал и думал: вот если бы тогда получился ребенок. Пытался представить. Тут же себя одергивал. Каждое по отдельности уже чудо: и то, что мы встретились, и что ты убедила Волошина и не побоялась остаться со мной, и что операция прошла успешно. Не надо гневить бога и просить слишком многого. Но так хотелось.

— А мне кажется, тут по-другому, — я потерлась носом о его плечо. — Что это все одно большое чудо, и оно на части не раскладывается. Наверно, это как книга. Много маленьких отдельных эпизодов, но все они связаны и в итоге составляют одно целое.

— Писатель всегда писатель, — рассмеялся Ник. — Очень хочется, чтобы в нашей книге был хороший конец.

— В моих книгах не бывает плохих концов, — улыбнулась я.

февраль 2023 г.