Глава 9

Разомлевшая и расслабленная от полуторачасового сеанса массажа, принимаю вызов от папы. Ну какой же настырный, двенадцать пропущенных.

— Да, папочка.

— Какого хера ты не на работе!? — звуковые колебания болезненно бьют по барабанной перепонке. Отстранив трубку от уха на безопасное для моего слуха расстояние, слушаю его гневную тираду, дорисовывая в голове его визуал. Сейчас лицо отца багровое от злости, вены на лбу и на шее вздуты, а глаза навыкат. — Где ты шляешься, твою мать!?

— У меня сегодня выходной!

— Кто тебе его давал?

— Я сама его себе дала, папа.

— Ты думаешь, я управы на тебя не найду? У тебя есть полчаса! Я уже отправил за тобой Валеру. Быстро подняла свою ленивую, обнаглевшую тушку с кровати и собралась.

Игнорируя его требование сбрасываю вызов, присаживаюсь в плетеное ротанговое кресло. Утопая в мягких подушках, закрываю глаза и откидываю голову назад. Я в раю… Наконец, я вернулась к привычному образу жизни. Нужно было раньше это сделать. У меня полно дорогих украшений, я даже подумать не могла, что в ломбарде за них предложат довольно приличную сумму. Знала, конечно, что они дорогие, но о том, что это целый капитал уложенный в глянцевую шкатулку из красного дерева, как-то не думала. Спасибо мамочке, она знает толк хороших подарках. Сколько себя помню, на дни рождения и на все остальные праздники я получала от нее серьги, браслеты или кольца. Несколько особо ценных комплектов лежат на хранении в банке, мама решила, что так безопаснее, я не стала возражать. А если учитывать то, что за пару сережек я выручила сумму, на которую могу безбедно существовать минимум целый месяц, за свое дальнейшее существование я могу быть спокойна. Я богата. Не стоит обижаться на маму, за ее отстраненность. Возможно, в ее жизни наступил не самый простой период. Новый муж, новая страна, язык который никогда ей особо не давался. Она позаботилась обо мне как смогла, я должна быть ей за это благодарна.

Домой возвращаюсь спустя четыре часа. Телефон отключен, и папа больше не докучает мне звонками. Любуюсь новеньким маникюром. Яркие блики на ноготках отражают солнечные лучи поднимая мое настроение до небес. Волосы, свободно лежащие по плечам и спине приятно шевелит легкий ветерок. Чувствую легкость во всем теле. Я порхаю словно бабочка с цветка на цветок и ни что, абсолютно ни что, не сможет сейчас испортить мне настроение.

Неподалёку от подъезда снова трется Дровосек. В компании Тимура и еще двух парней, они стоят около его машины и ржут как кони. Что-то он зачастил. Таскается сюда каждый божий день, как на работу, якобы к Тимуру. На самом деле мы оба знаем, чего он здесь ошивается. Не здороваясь с Тимом прохожу мимо них, ощущая, как спину покалывает от его взгляда. Скрываюсь за дверью. От былой легкости не остается и следа. На плечи будто бы ложится невидимый груз. В районе солнечного сплетения затягивается узел и как по спирали закручивается во мне, заставляя плечи ссутулиться, а голову опуститься. Он наварное не отвяжется теперь от меня, будет шастать по пятам словно тень. Не понимаю его поведения. На что он рассчитывает? Я даже в сторону такого парня никогда не посмотрю. Он немного смахивает на гопника и если Тимур, выглядит как столичный красавчик, не смотря на то, что живет здесь последние несколько лет, то этот смахивает на какого-то Алешу из колхоза «Верный путь».

Лифт поднимает меня слишком быстро и наконец мне доходит, что скорее всего, сейчас я встречусь с папой и его способностью сбивать людей с ног дикими воплями. Что-что, а это он умеет. Хорошо, что у меня стойкий иммунитет к его истерикам. Наверное, я уже привыкла.

Как я и предполагала, отец дома. Это чувствуется по энергетике, царящей в помещении. Разуваюсь, стягиваю курточку и бросив сумку на банкету, иду к себе, мысленно отсчитывая секунды до начала Армагеддона.

— Где-ты была!? — папин голос глухой, грудной, с легкой хрипотцой, впервые за долгое время заставляет меня поежиться.

— Я приводила себя в порядок, — откинув волосы за спину поворачиваюсь к нему. — Мне давно, нужно было посетить салон, я решила, что сегодня тот самый день.

— Деньги где взяла?

— Не волнуйся, не у тебя. Можешь пересчитать свои богатства, над которыми ты чахнешь, — отворачиваюсь, прохожу к окну. Слегка отодвинув занавеску, смотрю вниз. Он все еще здесь.

— Если я узнаю, что ты нашла себе какого-нибудь хахаля… — зло цедит папа.

— А почему бы и нет? Может замуж выйду удачно и наконец избавлю себя от этого нищенского существования и тебя от своего общества.

— Да кому ты нужна, бестолковая кукла!? — его слова бьют меня хлёсткой пощечиной.

— Кому-нибудь вроде тебя! — плююсь словами словно ядом. — Ты же тоже в свое время женился на маме, когда ей едва исполнилось девятнадцать. — Не думаю, что при желании я не найду себе того, кто захочет обеспечить мне достойную жизнь. Если родному отцу дела до меня нет, впрочем, как и родной матери. Но она то хоть что-то сделала для меня.

— Так ты считаешь?

— А как мне еще считать? Ты унижаешь меня и позволяешь своим подчиненным делать тоже самое! Я никогда больше не пойду в этот гребаный офис, сканировать никому ненужные бумажки и выполнять распоряжения твоей макитры секретарши. Для чего ты это делаешь, папа!? Ты прекрасно знаешь, что не добьешься от меня покорности с барского плеча кидая мне эти гроши, как подачку.

— Когда ты уже уяснишь себе, что деньги не сыплются с небес! Люди их зарабатывают. Зарабатывают, понимаешь!?

— Не все в этом мире рождены, чтобы работать, — вздернув подбородок смотрю ему в глаза. — Мама никогда не работала!

— Твоя мать содержанка! Всегда ей была и будет! У нее ничего нет за душой, она абсолютно нищая. И морально и материально нищая. Как ты этого не поймешь!? Она растратила все деньги, которые отсудила у меня при разводе, а теперь нашла себе нового лоха. Когда обведет вокруг пальца его, еще пару лет поживет в свое удовольствие. Нет у нее никакого будущего, она уже не молода. Рано или поздно, она останется на обочине этой жизни совершенно ни с чем.

— Ей всего тридцать девать! О какой обочине жизни ты говоришь!?

— А мне шестьдесят, и я лучше знаю эту жизнь и не позволю тебе испортить свою, — папа давит на мое плечо заставляя сесть на кровать. — Откуда у тебя деньги? — его голос снова становится резким. За этой резкостью прячется волнение, я давно его изучила.

— Не твое дело!

— Ах, не мое? — папа скрывается за дверью, спустя минуту возвращается в мою комнату.

— Что ты делаешь!? — глазами полными ужаса наблюдаю за тем, как он сдергивает мою одежду с плечиков, трамбуя ее в черный мусорный мешок. — Не смей!! Не трогай!!! — реву во весь голос, цепляюсь за его руку. Он отталкивает меня не оборачиваясь, и не успокаивается пока мой шкаф не пустеет фактически полностью. В нем остается болтаться всего несколько вещей совершенно не представляющих никакой ценности. Распахивает вторую половину шкафа и рукой сгребает на пол туфли. — Нет! Нет! Нет! — топочу ногами, зажмурившись, как маленький ребенок. — Я тебя ненавижу! Не трогай! Не смей!! — но безразмерный мешок заполняется моими вещами почти под завязку.

Часть вещей валяется на полу, несколько туфелек разбросаны по ковру без пары. Поднимаю одну их них, они мои самые любимые, ищу глазами пару и рыдаю, рыдаю в голос. Я выпросила их у мамы в прошлом году, обувала всего один раз. Я смотрела на них как на произведение искусства, а он взял и так просто превратил дорогие мне вещи в мусор. В никому не нужный хлам, который поедет на свалку.

С колотящемся сердцем несусь в коридор. В груди жжет. Слезы топят глаза, я в слепую нащупываю ключ в замке, трясущимися пальцами поворачиваю его в замочной скважине, распахивая дверь.

— Стой! — кричит вслед мне папа. — Вернись немедленно, Алика! Я тебя не отпускал! — но я уже несусь сломя голову вниз по лестнице, подворачивая на каблуках ноги.

Плюхаюсь задницей на последние ступеньки первого этажа и рыдаю… Рыдаю так, как еще никогда не рыдала. Он меня уничтожил. Забрал все, что я люблю, все что представляет для меня ценность. Слышу его разгневанный голос в пролетах между этажами и подорвавшись выбегаю за дверь. Не глядя на веселую компанию, проношусь мимо них. Выбегаю за шлагбаум закрывающий проезд во двор. Иду. Иду, быстро, словно спешу куда-то. Мерию широкими шагами полотно шершавого асфальта, застилающего тротуар. Иду в никуда, просто прямо. Потирая озябшие от холода предплечья, задеваю плечом прохожего. Он бормочет какие-то извинения, будто он меня толкнул, а не я его, а я просто иду. Я больше не вернусь к нему. Ни за что, никогда не вернусь. Он никогда не любил меня. Его любовь была лишь фикцией, лишь иллюзией. Он не воспитывал меня и не пытался вложить в меня своей идеологии, тогда, когда я просила его забрать меня. А теперь в нем проснулась отцовская ответственность, теперь он решил выдрессировать меня как обезьянку. Только поздно, папа. Ты опоздал минимум на десять лет.

Белая Приора притормаживает со свистом немного обогнав меня. Водитель будто догадывается, что я не стану обращать на него внимания, начинает медленно двигаться рядом, когда я поравнявшись с ним не сбавляя темпа продолжаю шагать и смотреть вперед.

— Я смотрю, ты налегке! Не жарко? — произносит Дровосек выждав пару минут. Продолжает плестись рядом, раздражая водителей, сигналящих ему и вынужденных обгонять его машину.

— Отвали от меня, — произношу осипшим голосом, сморгнув последние слезы. Кожу на лице стянуло от соли, она обветрится на ветру, но мне все равно.

— Прыгай в машину, замёрзла ведь.

Продолжаю сжимать пальцами голые плечи. Почему я не захватила куртку? Хоть обуться ума хватило, а то топала бы сейчас босиком.

— Отстань! — по-прежнему не смотрю на него.

— Далеко собралась?

Окидываю взглядом проезжую часть собираясь перебежать дорогу. Он тут же возникает передо мной и обхватывает ладонью мое предплечье.

Распахнутая прямо на дороге водительская дверь, прилично раздражает проезжающих мимо. Они сигналят, выкрикивая в окна ругательства.

— Сядь в машину, я отвезу тебя куда тебе нужно, — говорит спокойно сосредоточено смотрит в мои глаза.

Не знаю, почему слушаюсь его. Выдернув руку из его захвата, иду к двери, сажусь в машину, хлопая дверцей. Дровосек на ходу стягивать с себя толстовку, усаживаясь за руль протягивает ее мне. Молча кутаюсь в теплую кофту, не благодарю и не смотрю на него, укладываю голову на стекло и закрываю глаза.

— Куда?

— Прямо, — бормочу себе под нос, проглатывая вязкий ком стоящий в горле.

Больше двух часов мы катаемся по городу. Он берет заказы, подбирает людей. Работает. А я просто сижу опираясь плечом на жесткую пластиковую обшивку двери и смотрю в пустоту.

Отвратительный, сладкий, приторный запах дешёвой туалетной воды заполняет салон, и я тут же опускаю стекло больше чем на половину. Две девки, приземлившиеся на заднее сидение, аккуратно хлопают дверцей машины. Не обращая внимания на мое присутствие, они начинают кокетничать с ним, смеяться. Он поддерживает разговор с ними и мне доходит, что они знакомы. Пропуская половину слов мимо ушей, смотрю на него, потом оборачиваюсь назад и снова на него. Но дровосеку похоже нет до меня дела, он болтает с этими безвкусно одетыми и вульгарно размалёванными шлендрами, слегка приподнимая стекло с моей стороны не до конца, но существенно.

— Останови, мне плохо, — произношу делая вид, что меня тошнит.

— Сейчас нельзя, потерпи немного.

— Останови!

— Остановки на мостах запрещены. Если плохо, возьми в бардачке пакет.

Нажимаю на стеклоподъемник и полностью опускаю стекло. Обмахиваюсь ладонями. Мне на колени ложится маленькая бутылка минералки, извлеченная им из кармана двери.

— Кир, почему ты не познакомишь нас со своей девушкой? — отвратным как дихлофос, в котором она искупалась голосом, гундосит блондинка.

Она высовывается между сидений и приблизившись ко мне, произносит:

— Я Аня, а это Вика, — улыбается.

— Алика, — бормочу себе под нос, отмечая как по его губам пробегает легкая ухмылка, отворачиваюсь.

Он высаживает их во дворе облупленной панельки. Тронувшись с места, открывает и свое окно тоже. Сквозняк вытягивает запах этих девиц из салона. Но я все равно прячу нос в вороте его кофты. Отмечая, что он пахнет очень даже приятно, чем-то древесным, дымным и достаточно терпким. Взгляд притягивают его руки, одна обхватывает руль, вторая спокойно лежит на рычаге коробки передач, время от времени меняя его положение.

— Тебе полегчало? — произносит с улыбкой скашивая на меня взгляд.

Сегодня он выглядит иначе. Несколько дней назад, когда мне пришлось почти до полуночи торчать с ним в поле, он был немного другим. Лохматым и слегка заросшим. Губы начинает покалывать от воспоминаний. Он тогда отдал мне телефон в качестве успокоительного и мне пришлось еще часа полтора сидеть в машине, пока он в потемках выпиливал кустарники и стаскивал ветки на край поляны. Сети не было, телефон оказался совершенно бесполезен. Я сидела и пялилась на него. Не знаю, почему смотрела… Просто смотрела, не отводя глаз и мне совсем не понравилось то странное ощущение, начинающее зарождаться внутри меня в тот момент. Это ощущение словно вязкий сладкий сироп затапливало мое сознание, и я с трудом удержала себя тогда, чтобы не коснуться пальцами его смуглой руки, так же спокойно лежащей на рычаге коробки передач, когда он вез меня домой.

— Почему ты плакала? Поссорилась с отцом?

Киваю и на всякий случай отворачиваюсь к окну.

— Куда тебя отвезти? На сегодня мой рабочий день закончен.

От его слов на душе становится еще более тоскливо. Я не хочу возвращаться домой. Мне нужно как-то продлить время.

— У тебя есть сигареты? — спрашиваю слегка прочистив горло.

Он молча вытаскивает из кармана пачку, протягивает мне.

Верчу ее в пальцах.

— Слушай, а ты не мог бы кое-что достать для меня?

— Что? — вскинув одну бровь, слегка удивленно смотрит на меня.

— Я хочу покурить, но только не это… — возвращаю ему сигареты.

— Да, ладно? — криво усмехнувшись, произносит он.

— Мне нужно расслабиться! Плохо мне… Понимаешь!? — не выдержав его брезгливого взгляда отвожу свой в сторону.

— А, что мне за это будет? — не долго поразмыслив выдает он.

— По-моему, между нами уже установилась своеобразная тарифная сетка, — ощущаю, как пальцы покалывает, а спину, выпрямившуюся в струну сводит от напряжения.

— Оплата вперед! — тут же съезжает на край проезжей части.

— Ты мне не доверяешь? — пытаюсь спрятать улыбку, но она все равно дергает губы, заставляя меня закусить нижнюю.

— Нет.

— Ладно, — подаюсь к нему и обхватив ладонью затылок, притягиваю его лицо к своему.

Закрываю глаза и захватываю его нижнюю губу слега прикусывая ее. Он тут же включается. Наш поцелуй выходит долгим, тягучим, выбивающим мое сознание из реальности. Я тону в его запахе, жадно впиваясь в слегка обветренные губы, скольжу по ним то медленнее, то быстрее. Дровосек тяжело дышит запуская руку под толстовку обхватывает мою талию и подвигает к себе. Второй рукой ныряет под мой топ, и я отстраняюсь.

— Только поцелуи, — смотрю в его помутневшие глаза и улыбаюсь. — Девяносто семь, — слегка подаюсь вперед, шепчу ему на ухо и отстраняюсь.

Кирилл молча катит по дороге, время от времени бросая в мою сторону короткие взгляды. Мы въезжаем в какой-то садовый кооператив или дачный поселок, останавливаемся около деревянного дома с невысоким забором из металлического штакетника. Он молча покидает салон, заходит во двор. Возвращается минут через десять.

Я курю прямо в машине, мы даже от двора не отъехали. Мое тело расслабляется, по коже бежит легкий приятный холодок. Выдыхаю дым в сторону.

— А ты не хочешь?

— Нет, — произносит он глядя на меня скептически.

— Как хочешь, — блаженная улыбка блуждает по моему лицу.

Я смотрю на него совершенно другими глазами. И ничего он не Алеша, а очень даже симпатичный. Его бы переодеть немного и подстричь не под машинку как сейчас, а как-нибудь поинтересней.

— Я смотрю, тебе полегчало.

— Ага… Спасибо, — улыбаюсь.

— Удивительное конечно растение подорожник, — произносит он с ухмылкой.

— Какой подорожник?

— Ты не знаешь? Херня такая, которую на разбитые коленки обычно лепят.

— Это что, подорожник!?

— А ты думала, я травы тебе принесу?

— Ты обманщик! — луплю его по плечу.

— Но тебе же полегчало! — ржёт он забиваясь в угол закрывая лицо скрещенными предплечьями. Я колочу его как попало, по плечам по рукам, пару раз стукаю по голове. Он смеётся, перехватывая меня за запястья.

— Ну хочешь, я верну тебе должок? — продолжает скалиться он.

Не успеваю опомниться, как его губы уже впиваются в мои, а я совсем не хочу отбиваться.