Глава 17

Когда через пару дней на ужине я отметила, что еды убавилось, все чаяния Варвары и все ее переживания стали для меня обретать черты. И черты эти были начинающимися чертами бедности. Квашенной капусты было достаточно. Как и раньше, она поблескивала в деревянных мисках ароматным маслом, хрустела на зубах, но сытости, которую давали каша и картошка не несла. Мяса и раньше было очень мало. Вернее, это даже были кости, на которых варили щи с той же самой кислой капустой. А хлеб… в первые дни моего здесь появления нарезанный крупными ломтями каравай теперь не стоял в центре стола. Каждому полагался кусок, но разной величины. – Говорю же, домой надо ехать. Пахать скоро пора, а мы здесь в бирюльки играем, – недовольный, высказывающийся уже не в первый раз снова проявился, и голос его теперь звучал куда увереннее. Я не постеснялась, как в первый раз, и наклонилась назад, чтобы увидеть смельчака. Но тот больше ничего не сказал, а вертящиеся головы в сбившихся париках вертелись то в одну, то в другую сторону, перешептываясь. Варвара, как всегда, брякнула по столу ложкой, но шепотки не затихли. Я тайком глядела на нашу начальницу, и уже не видела той уверенной крикливой бабы. Ее глаза бегали по лицам пареньков и мужчин сидящих на другом конце длинного стола, и даже ела она не опуская взгляда на тарелку. – Варвара, могу я с тобой поговорить? – поймав ее после ужина, спросила я. Ожидала я, естественно, очередной колкости, но женщина просто обернулась и посмотрела на меня как-то очень печально. – Чего тебе? – устало спросила экономка. – У меня есть немного денег, а еще, я могу продать часть своих платьев. Есть даже новые. Может на месяц и хватит с натягом. Хотя бы на хлеб. – Ты и без того здесь работаешь не меньше тех, кому за это платят, – она было собралась уже уйти из опустевшей столовой, но я поймала ее за руку. – Я и пришла сюда по своей воле, не просила оплаты. Может чего еще можно придумать? Территория вон какая большая, а кроме огорода и этажа для учебы и практики, понимаю, не используется? Могли бы те строения по границе усадьбы в аренду сдавать. Хоть за муку или зерно, – я не собиралась отступать, но глаза женщины от моего предложения не сверкнули. – Не хватало здесь чужих еще! Со своими бы управиться. Барин такого не любит! – пробурчала недовольная Варвара, но руку не выдернула, не поторопилась уйти. – Позволь мне осмотреть склады? Конечно, в свободное время! Я просто одним глазком гляну! Обещаю! – я даже глаза опустила, чтобы ее насмешку не увидеть. – Да гляди, чего там… мыши, пыль, да паутина по всем стенам, – теперь Варвара отвечала несколько добрее. Или мое участие в беспокоящем ее деле растопило ледяное сердце, или ей и правда, было плевать, и вообще, не до меня. – Спасибо! – я поторопилась в постирочную, где после ужина мы замачивали грязную одежду, чтобы рано утром ее стирать, потом развешивать на солнечной стороне за домом. Никифора я нашла не сразу. И только по чуть приоткрытой дверке в дворницкую поняла, что он там. – Есть кто? – сунув голову в притвор, спросила я негромко, чтобы не напугать и без того, нервного деда. – Есь, а как жа! Хто-то есь, коли открыто. Ты, Елена? – голос деда послышался где-то вдали. А потом в темноте начал плясать по стенам огонек, и через минуту появился и сам Никифор. – А вы там по всему коридору этому можете пройти? Я видела там ворота есть. И с улицы, и со двора, – играть в любопытную мне не особо нравилось, но и не хотелось получить разрешения на осмотр путем приплетания к делу Варвары. – Да, отсюда, из моей каморы можно по всему периметру пройти. чудна'я постройка, барышня. Как есть чудна'я! – дед поставил лампу на столик, и я осмотрелась. Был здесь кроме стола и табурета сколоченный, наверно, лет сто назад, лежак. На нем достаточно пышно, но скомканно, лежала старая перина, хорошее, толстое лоскутное одеяло в красный и зеленый квадрат, и две подушки. На столе две железных кружки, одна маленькая, но без ручки, чайная чашка, железная тарелка, накрытая вполне чистой салфеткой. А еще в каморке была печка навроде буржуйки. Возле нее всю стену занимали некрупные кругляки дров. Небольшие окна в жилище выходили на две стороны: одно – на ворота, и часть двора, второе – на улицу и уличную часть ворот. – Как у тебя тут интересно, Никифор! – не найдясь, чего сказать другого, заявила я. – Да, чаво тут интересного? На зиму этот ход закрываем, и приходится дверь сукном забивать. А на лето откупориваю всё, значица. Чтобы прохлада гуляла, да просыхал склад, – он указал на дверь, из-за которой пришел только что. – А можно мне его посмотреть? Склад этот! – понимая, что уже темно, а ходить там с лампой мало приятного, мне нужно было как минимум, получить одобрение. Да, дед здесь был не самым первым руководством, но отношения наши с ним портить не хотелось. Пусть посчитает себя хозяином хоть этого пустого и никому не нужного склада. – А чаво нельзя-то? Те'меть токма. Может завтрева с утра, опосля твоего пробега? – он хитро прищурил глаз, и достав из кармана скрученную уже «козью ножку», и прижав губами, пошамкал беззубым ртом. Потом вынул из почти погасшей печки недогоревшую щепу и затянулся. В его тесном помещении моментально все заволокло густым и вонючим дымом. – Ишь, как туда тянет? – он приподнял со стола лампу, и я увидела, как облако дыма, собираясь в тоненькую кисею тянется в темноту за приоткрытой дверью. – А чего там, вентиляция есть? – ляпнула я. – Хто-о? не знаю я никакую ляцию. Трубы там стоят. Значит, для отвода сырости. Стена-то толстенная, кирпичная, промерзает коли за зиму, весной «плакать» начинает. Сырость такую развело бы здесь, что ууу-ух, – протянул он, – а так, отходит через трубы. – Утром приду. Отдыхай, Никифор, – я поторопилась в дом. Прохладный вечер уже переходил в стылую ночь, и голые руки без привычной шали покрылись мурашками. Утром я проснулась, видимо, еще раньше, чем обычно. Выйдя на улицу, не увидела из кухонной трубы дыма. Это означало, что нет еще и шести утра. Вересов выходил на пробежку после семи, завтракали в восемь. Дед тоже должен был еще спать, но мне уже не лежалось. Свет только-только забрезжил, но на улице уже различались силуэты построек, теплиц, дым из их труб. – Дым? Кто-то же их топит! – пробубнила я себе под нос, быстро оделась, на этот раз под свободный пиджак завязав узлами за спину шаль. Подняла воротник и вышла в сырое, неуютное утро. Дым из всех теплиц шел дружный. Дрова разожгли не вечером, и даже не час назад. Обойдя первую, всмотрелась внутрь, но не увидела никого, так же во второй. У третьей, в отличие от двух огромных, совсем маленькой, имевшей остекленной только крышу, дверца была приоткрыта. Раньше я считала это строение сарайчиком. Но буквально на днях, увидела там копошащихся «студентов», и дождавшись их ухода, заглянула внутрь. Обитые войлоком деревянные стены, в остекленных ромбах крыша, малюсенькая печка и в центре, в большой кадке куст, похожий на картошку. – Видать, важный сорт какой-то, раз для нее одной целую теплицу отгрохали, – пробубнила я снова себе под нос, протиснувшись второй раз в эту тепличку. – Ты чаво не спишь. Как корова блудливая, лезешь во все шшели! – в ответ моему бурчанию пробурчал дед Никифор, свернувшийся калачиком возле печурки. Было ощущение, что он караулит эту картошку, и, если стукнет мороз, готов греть ее не только дровами, но и своим телом.