Глава 18

По бравому виду сторожа, сидящего на чурочке, я поняла, что если увижу в его руках ружьё, не ошибусь. – Не спалось. А ты чего здесь караулишь? – мне пришлось быстро закрыть за собой дверцу. Никифор жестикулировал столь активно, что я испугалась: не влетело бы мне за самовольство. – Утром был заморозок. Ночами я подтапливаю печки в теплицах, но нельзя, чтобы стало очень уж жарко. Тяжёлая работа у нашего барина. Он и сам ночами встаёт и приходит проверить. Вот пообещал, что не засну! – Покажешь мне склады? – напомнила я. – Там окна под самым потолком. Погоди полчаса, чтоб рассвело, и пойдём. Мне в других теплицах тоже надо проверить огонь, – дед тяжело встал, посмотрел в печурку с особым пристрастием и, когда мы вышли, закрыл её на вертушку. Я впервые попала в эти две огромные теплицы. Войдя в дверь, нам пришлось спуститься по лестнице. Внутри оказалось, что земляные, укреплённые досками стены, мне почти по плечо. В них было тепло, и под шалью, завернутой вокруг моего туловища, становилось жарко. Но как только я увидела саженцы в деревянных ящиках, охнула! Там были томаты. На некоторых уже набирались соцветия. – Это редкая «зараза». На вид как яблоко, а внутри жижа! С сахаром ещё можно есть, а так… – Никифор недовольно выгнул губы и покачал головой. – Это томаты, Никифор. Если бы ты их попробовал со сметаной, солью, луком, да еще с белым хлебом… мм-мм, – я наоборот, сглотнула слюну, вспомнив вкус помидорной жижки. – И не уговаривай. В прошлом году было только десять кустов. А нынче вот уже целый амбар! – дедок обвёл глазами своды теплицы. Во второй теплице в горшках и ящиках были картофель, огурцы и тыквы. Все их я узнала по листочкам. Видно было, что растениям недостаёт света. Мы в такую рань никогда их не садим, в отличие от рассады томатов. Но ученый, зная о краткости лета, очень мудро сообразил с теплицами. – А почему в доме он их не держит… ну, Кирилл Иваныч, – поинтересовалась я и подняла голову к прозрачной крыше, чтобы обозреть верхний этаж главного дома. В самом центре, где пять огромных окон были оформлены полукругом, мне показалось, что мелькнул свет. Будто кто-то поправил портьеру и закрыл свет от лампы. – Дак… значица, не бывала ты на третьем-та этаже, – Никифор довольно хмыкнул, – там еле где можно пройти! Тама и пшеница, и овёс, и горох. – Ого! А на втором этаже? Дом-то большой! – не сдавалась я, пока Никифор был болтлив. – И тама тоже! Одна комната только для штудентаф явоных да барина личная. Да и там, говорят, не пролезть через заросли. Айда, девка, светает. Да и лампу тебе дам, – дедок вышел и, дождавшись меня, сам закрыл тепличку. – А ты не со мной разве? – если честно, я надеялась на то, что сторож оставит меня одну, но не сильно. – Дак а я-то чаво там не видал? Кады надо по дождю к огородам, то там и прохожу. У меня ключи от всех воротец внутренних есть. Тябе не дам, потеряешь ишшо, – с важным видом дед свел брови. Мы вошли через его камору, где по сравнению с теплицами было прохладно. Дед снял с одного гвоздя большой кусок сукна, за которым была та самая дверца, и, отодвинув засов, пропустил меня внутрь. – Держи лампу. В углах-та темнота пока. Да не шибко бойси, ежели шорохи. Это мыши, нет здеся никакой Кыцы! – он как будто специально, каким-то уж больно замогильным голосом напомнил про мастера-отравителя. – Не верю я в эти сплетни, Никифор, не переживай, – шагнув уверенно вперёд, заявила я. – Да я не про тебя беспокоюсь. Лампу не вырони. Кое-где пыль лежит толще ладони. Загорится ить в один момент! – еще серьёзнее указал он. – Конечно, это я знаю. Не волнуйся! – уверила я деда и прошла в тёмное, гулкое, чуть подсвеченное из окна выше моей головы помещение. За спиной после кряхтенья деда послышался скрип печной дверцы, его недовольное бормотание на тему забывчивости. Огонь в печурке погас, и он, пока караулил теплицы, совсем выстудил свое жилище. Подняв лампу влево, я увидела стену метрах в пяти от себя. Справа расстояние до стены было метра два. Голый неоштукатуренный кирпич делал помещение похожим на тюрьму. Одно окно – справа, под самым потолком, до которого было метра три. Потолок деревянный, хотя я ожидала увидеть голые стропила, свод крыши, крытой черепицей на деревянных перекладинах. Позади меня снова скрипнула, а потом хлопнула дверца печки. Дед ушел, скорее всего, обратно к картошке. Видимо, из-за сквозняка поднялась мельчайшая сухая пыль на полу, и в нос ударил крепкий мышиный запах. Я потёрла нос, представляя, как в тёмных углах могут загореться тысячи светящихся глаз, и под шалью на спине стало холодно. Земляной пол, присыпанный истлевшей почти соломой и другим мелким мусором, тоже мог стать причиной пожара. Да, гореть здесь особо нечему, но сухие доски потолка «возьмутся» моментально, и по перекрытиям огонь может в считанные минуты раскинуться на всё это длиннющее строение. «Благодаря» этим мыслям я плотнее сжала в руке кольцо лампы и принялась смотреть под ноги. Ровно через десять шагов я встала перед дверью. Потянула за кольцо, вставленное в звено цепи, и она тяжело, но без скрипа отворилась. «Неужели дед смазывает петли?», – пронеслось в голове. Снова десять шагов, снова дверь. В каждом таком отсеке одинаковые окна, выходящие на улицу, мусор на полу и голые стены, – подытожила я и загрустила, потому что надеялась найти здесь хоть что-то новенькое. «Новенькое» обнаружилось в четвертом отсеке. Там слева и справа были широкие ворота. То есть через них можно было проехать во двор усадьбы. А использовались они, наверное, для выгрузки. А вот в отсеки слева и справа нужно было носить все вручную. Я подошла к кованой двери и обомлела, только сейчас увидев, какой толщины эти самые кирпичные стены. Я насчитала шесть кирпичей. – Зачем такое мощное строение? Васильев, отстроивший усадьбу после пожара, был обувщиком. Да здесь можно даже тюрьму устроить, – достаточно громко сказала я и не услышала эха. Стены, словно бархатом, были покрыты мелкой, похожей на плесень пылью. Я оказалась права: очередные сквозные ворота я нашла еще через шесть или семь отсеков: я запуталась в счёте, да и не нашла причины знать точно количество здесь комнатушек. Судя по чуть закруглённым стенам, я поняла, что лицевая часть усадьбы закончилась, и я поворачиваю. Здесь стало чуточку интереснее: стали попадаться деревянные, похожие на почтовые ящики, какие-то железяки непонятной природы. Потом я чуть не влетела лицом в свисающие с потолка веревки. Было ощущение, что начатая в первых отсеках уборка не дошла до этой части сооружения. Я не торопилась, потому что голоса на улице, подгоняющие лошадей или кричащие на зазевавшихся пешеходов, начинали звучать не позднее семи часов утра. В моём распоряжении был ещё как минимум час. В этой части города стояли относительно богатые дома. Чтобы выйти на одноэтажные, бедные, покосившиеся или ухоженные, как у Федора, надо было перейти Ордынку и углубиться во дворы. Вот там уже во всю мощь горланили петухи, блеяли овцы и козы, выгнанные на пустой ещё, грязный огород. Ящиков становилось всё больше. После второго округлого поворота постройки в очередном отсеке и следующих пяти я боком пролезала через заставленные на этот раз уже большими деревянными коробами отделения. Вот где была высока опасность пожара. Перед глазами сразу встал Никифор со своей вечной «козьей ножкой». Глава 19 За следующий поворот я уже не пошла, потому что, остановившись возле очередных ворот, которые, по всей видимости, выходили уже в районе теплиц, отчетливо услышала голос Варвары: – Где эта проходимка, Никифор? – Где-то здесь. Бегала, как и кажное утро! – по-моему, специально, достаточно громко ответил дед. Внутри у меня что-то защемило: отчего это он при слове «проходимка» сразу подумал обо мне? – Увидишь, отправляй ко мне. Скажи, что я обыскалась, – Варвара была не зла. Это сначала мне показалось, что она орет, как раньше. Сейчас я услышала в ее голосе обеспокоенность. Подойдя к мощной, окованной железом двери, я приникла к крупному отверстию, в которое вставлялся ключ. Это было еще одно открытие для меня. Замки тут везде были навесными, но в этой постройке все двери, выходящие во двор, можно было открыть, просто засунув ключ в замочную скважину. Те же, что выходили на улицу, имели внутри мощный засов, на котором висел громоздкий навесной замок. Я заторопилась назад и, оглянувшись, поняла, что свет из небольших, расположенных на большой высоте зарешеченных окнах уже достаточно освещает склад. Протискиваясь через ряды ящиков, мне показалось, что услышала за спиной шебуршение. Я оглянулась, но все было недвижно. Неприятное ощущение, что сейчас кто-то за тобой наблюдает, все больше крепло в моей голове. – Это мыши, Лена. Ну чего как маленькая? – проговорила я достаточно громко и, услышав свой голос, успокоилась. За пару минут я почти пробежала всю ранее пройденную не меньше чем за половину часа территорию. На улице поняла, что нос забит пылью. Чихнула, глянув на первый скользящий между кронами деревьев лучик, и дышать стало легче. Печка в каморке Никифора уже весело светилась ровным пощелкивающим пламенем. Где-то вдали послышался крик петуха. – Будто из подземелья вернулась. – Варвара тебя ищет. Чего-то стряслось у нее. Не обижайся, коли блажить начнет, – тихо появившийся передо мной Никифор чуть не стал причиной остановки моего и без того шуганного сердца. – Да слышала я, – пробежала мимо деда и, обернувшись, добавила: – Ты там кури аккуратнее, Никифор. Ящики, деревяшки там всякие… сухие как порох. – Эт мы ученые, не учи! – недовольно буркнул он. – Не думал, что так далеко пройдешь. Ну, ежели интересно дальше поглядеть, изнутри открою большую воротину, чтоб насквозь не проходить снова, – уже добрее, добавил он. – Ладно, приду обязательно. Может, и сегодня, если время будет. Днем-то там, поди, веселее! – уже прокричала я, убегая в сторону большого дома. Варвару я нашла на улице, прямо возле двери в кухню. Как только она увидела меня в этом моём одеянии, так вылупила глаза, что показалось: они вот-вот выпадут и покатятся по земле. – Не думала, что ты одёжу воровать станешь? Совсем надеть нечего? А говорила, платья есть, продать можешь, – в ее голосе снова появилась та стервозность, с которой она первую неделю встречала и провожала меня. – Нет, вещи совсем хлипкие. Они на выброс были, вот и забрала себе, чтобы бегать, – я опустила глаза, потому что сейчас риторствовать с ней было совсем некстати. Лишь бы опять чего ненужного не вырвалось. Я молча пыталась представить теплицы, картошку, зацветающие, а потом и плодоносящие помидоры, чтобы не накручивать себя и не дать шансов Елене «первой» проклюнуться с упреками. – Ты… правду про платья говорила? – очень тихо и как-то виновато спросила Варвара. – Правду. Они у меня в доме Фёдора, нашего бывшего управляющего. Там и шубка есть. Мне не жалко, если для дела сгодится. Оставлю себе плащ да пальто стёганое. – Кирилл Иваныч, как получит награду, сразу с тобой рассчитается. Я прослежу самолично, Елена Сте-епанна, – выдавила она из себя моё отчество. Нет, ей было не противно передо мной лебезить. Просто просить было неудобно, после того, как она меня гнобила нещадно. – Не переживай, Варя, вещи – дело наживное, сейчас важней хлеб. Я вечером схожу, заберу. Мне после завтрака стирать надо, – понимая, что на завтрак мне придётся идти в этом вот распрекрасном наряде, который кто-то из студентов может узнать, или не идти вовсе. – Найдется кому постирать. Идем завтракать, а потом сразу и сходишь. Я успею твои платья на рынок отнести, поторгуюсь. К десяти-то часам там купчихи появляются. Новые, говоришь?.. – Новые, Варя. И красивые, будто на сватовство готовили, – я говорила озорно и даже радуясь, что пригодилась этой с виду вредной бабе. – А радуешься чего? Не боишься в девках остаться? Сейчас и для помещичьих девок женихов не наберешься, а ты и вовсе: и без имени, и без приданого осталась? – она смотрела на меня, как на деревенского сумасшедшего. – Бог так решил, Варвара. Ежели я бы не появилась, чем бы ты через неделю кормить всех стала? Серебро бы продавала? – пробилась-таки из меня нота  чванливости. – Не через неделю, Елена. Завтра уже, – очень тихо озвучила еще более серьезную дату нищеты всей усадьбы. – Идем. На голодный желудок не больно надумаешь чего, – я, находясь сейчас вроде как в позиции кормящего, подхватила экономку под руку и повела в столовую. – Я ведь как лучше хотела… Барин сказал, что со дня на день деньги можно в банке взять. Вот я и хорохорилась. А вчера пошла, мол, деньги-то когда заберёте? Он в календарь-то глянул, переспросил меня, какое число сегодня. Я и сказала, что двадцать восьмой апрель. Он засмеялся и говорит, мол, месяцы спутал. Деньги-т в мае придут в банк, – Варвара остановилась и замерла, глядя в пол, – двадцать восьмого… Она как-то резко, без всхлипываний, завыла, будто корова. Я осмотрелась и поняла, что в доме ее, скорее всего, слышно уже. Обняла и прижала голову ревущей к своей груди. – Это с кем ты, Варвара? Сколько раз было гово… – голос Вересова оборвался, когда я задрала голову к окнам второго этажа, чтобы взглядом убить этого черствого, плюнувшего на своих людей заучку. – Да, это я. Вы подслушиваете, Кирилл Иваныч? – Еленушка из меня вырвалась, как гончая, ожидающая на коротком старте “ату” за зайцем. – Еще чего. Услышал вой, подумал, что во двор теленок забрел. Знаете, в прошлом году зашли три коровы, так мы с большим трудом их выгнали. Они столько посадок перемять успели, – он сидел на подоконнике второго этажа, и с блуждающей улыбкой на губах рассказывал историю о коровах. У меня на груди, уже молча, но все еще сотрясаясь от всхлипываний, страдала Варвара. – Да вы… – я только хотела высказать все, что думаю об этом самовлюбленном, не видящем ничего дальше своего носа, считающем себя пупом Земли истукане, как рот мой намертво запечатала пухлая рука замолкшей экономки. – Тщщщ, – протянула она мне на ухо и потянула в дверь кухни, где клубились пары над двумя котлами. – Чего ты меня заткнула? Он же хозяин всего этого дома? Вы же на него работаете! Так какого черта ты все на себе тащишь? Пусть отойдет от своей рассады да поглядит, как на деле обстоят дела! – продолжала я блажить похлеще Варвары. – Он другой совсем человек, Елена: тонкий, ранимый, дальше своей тли проблемами ничего не считает. Тля, ежели заведётся, то всё, можно лечь и умирать. Оттого в доме и вокруг нет ни яблонь, ни груш, ни даже смородины! А муравья увидит, так велит смолу топить и с сахаром раскладывать по всему участку. Война идет все лето. Только зимой отдых знаем. – Вы чаво тут стоите? – кухарка, вошедшая из столовой в кухню, уставилась на нас. – Там ить есть никто не начинает без тебя, Варвара. – Недовольные? – голова Вари упала на грудь. – Не боись. Я сменяла голову сахарную на мешочек пшена. Хорооший мешочек! И чичас каши полон котел. И на обед в похлебку добавим! – Ты чего натворила-то, Дуня? – побелевшая, как стена, Варвара, казалось, с удовольствием накинулась бы на кухарку с побоями, но сил у нее не хватало. Она, словно воздушный шарик, оставленный после праздника на улице и сморщившийся от похолодания, прибитый к стене дома, присела на лавку. – А чаво страшнава-та? Без сахару чаю попьют. Вон какие лбы! На их пахать бы, а не в кабинетах их уму учить. Кони же, чистые тяжеловозы! – отстаивала свою точку зрения и свой поступок повариха. – Барин, коли узнает, огорчится ка-ак, – прошептала Варя. – Ну тя к чёрту, я пошла кашу хлебать. А то мёрзнет стоит, пока ты тут барину своему горести отводишь, – Дуняша махнула через плечо и ушла в столовую. – Что с сахаром-то? – мне до ужаса было интересно, почему огорчится барин, узнав, что сахар сменяли на пшено. Ведь для его же голодных студентов и старалась кухарка! – Кирилл Иваныч строго велел поить их три раза в день сладким горячим чаем. Сказал, что для мозга это необходимо! – Всё, пошли есть. Найдем мы им сахара… для мозга, – я почти силой подняла Варвару с лавки и повела в столовую, потому что после слов о горячем и сладком чае у меня от голода свело желудок. Увидев меня в мужской одежде, сидящие в столовой сначала зашептались, а потом и вовсе захохотали в голос. «Да чтоб у вас послипалось всё. Сахара им…» – Еленушка в моей голове, похоже, и не собиралась молчать.