Глава 31

Пока вопрос с родственничками вроде как решился. Хоть и ненадолго, но выдохнуть мне позволялось. Бумага, подписанная отцом, давала мне право жить и работать в Москве. Но насколько далеко могла простирать свои руки тётка, мне еще предстояло узнать. После ужина, дождавшись, когда Дуняша пойдет выносить вёдра с грязной водой, я, прихватив из сарая с инвентарём небольшую кувалдочку, прикрыла дверь и наметила место для забивки. А вот когда кухарка уже с чистыми вёдрами пошла к колодцу в саду, я принялась за дело: вытащила пару гладких, отполированных временем почти до блеска камешков от порога и, молясь всем богам, принялась заколачивать железную трубку. – У нас мужики-то теперь даже и за кувалдочку не возьмутся? – голос Варвары заставил вздрогнуть. – Да тут делов-то – три раза стукнуть, – я поднялась с улыбкой. – Всё думала: за что нога цепляется? Вот, решила подбить: торчала какая-то штуковина, – я указывала на забитую в землю железяку. Но Варя, к моему счастью, пялилась на меня. – Ты мне лучше расскажи, чем разговор с батюшкой завершила? Мне Никифор для тебя вот чего передал. Прости уж, не удержалась, глянула, – Варя протянула мне ровно свёрнутый свежий лист бумаги. Я взяла. Быстро пробежала глазами по тонкой бумаге и выдохнула: – Да вот на этом и сговорились. А то игуменья мне спасу не даст. Придётся по воскресеньям в гости ездить. Только… ты меня, пожалуйста, не вини в том. У меня больше выбора не имелось вовсе. А бегать от них каждый раз: так никакого здоровья не хватит, – я положила ладонь на горло и, опустив ниже, потерла грудь. – Всё еще дышать непросто. – Да какое моё право, Елена! – Варвара забрала у меня молот и повела в кухню, куда через пару минут вернулась с водой Дуня. Мы поставили самовар, кухарка достала из запасников крупные куски сахара, а из-под белоснежного полотенца на окне – открытый пирог с вишней. – Есть толк от дел барина, Варвара. Та вишня, что раньше собирали, размером с вошь была. А эта, погляди, напарилась, как барыня: крупна, красна, ароматна! – нахваливала Дуня вишню, видимо, из здешнего сада. – Да известно это, Дуня. Только не тех привечает Кирилл Иваныч. Они ведь тёмные, как ночи зимой. Когда Елена-то из-за ограды нам прокричала, что кто-то из наших сжечь усадьбу собирается, я ведь на ногах еле устояла! В самую точку она попала! От них хорошего ждать – смерть свою звать, – Варя мотнула головой куда-то вверх, и я поняла, что она про наших студентов. – А отчего тогда меня попёрла со двора? – улыбнувшись и откусив большой кусок пропитанного вишневым соком сладкого, ароматного, как летний день, пирога, с полным ртом спросила я. – Барин больно не любит сказки да присказки. Веришь – верь себе тихонечко, а при нем – ни слова, коли туточки живёшь, под евоной крышею, – ответила Дуня. Потом как-то внимательно на меня посмотрела и добавила: – Тебя бы в баню: отпарить, отогреть, – и покачала головой. – Мне теперь в баню опасно: боюсь, обратно уже не отпустят, – я вспомнила баньку «по-чёрному» в доме Фёдора и вздохнула. В груди что-то зашевелилось, словно заржавевшие колокольчики, которые вместо того, чтобы, звонко ударившись, звякнуть, трутся друг о друга и скрежещут. Я с радостью отметила, что остатки вишневого пирога кухарка оставила в сенях, все в том же шкафчике, уверенная, что наш дорогой Кирилл Иваныч ночами прожорлив до одури. А я расхваливала пирог громко, звучно, да еще и попросила Дуняшу показать, на каких вишнях эти плоды зреют до таких размеров. В общем, знали теперь про пирог в сенях, наверное, даже прохожие за забором. Дождавшись начала сумерек и боясь, что вот-вот могу опоздать, я оделась в мужскую высохшую теперь уже одежду, затянула волосы на затылке в хвост и отправилась на свой променад. Гуляла я в основном у теплиц, чтобы не быть особо замеченной от склада. Тут то и дело шатались студенты, и меня вряд ли кто-то выделил бы в особую птицу. Когда темнота стала плотной, а вечерний ветерок-потягун принёс запах болотца, я спряталась в ту самую маленькую тепличку с одним единственным картофельным кустом в центре. Уютно расположившись в уголке возле печки, где ночевал в морозы Никифор, я накрылась его драным тулупом и уставилась на дверь кухни. Мне показалось, что просидела там пару часов, а на деле понимала, что всего минут сорок. Шепотки были похожи на щебет птичек в траве. Но коли ты их уже слышал, не спутаешь ни с чем. – С собой бы забрали и всё. Нечего там толпиться, – с трудом разобранный шепоток не обрадовал. Неужто они и правда решат на этот раз оставить кого-то на стрёме? Тогда весь мой план провалится! – Одним пирогом сыт не будешь. Там, поди, пару кусков всего, – более взрослый голос настаивал на том, чтобы доесть и остатки каши. «Давайте, касатики, давайте, милые! Нечего себе отказывать в пище: каша там сегодня с маслом топлёным!» – проговаривала я про себя, надеясь, что до них это каким-то образом донесёт Вселенная. Я, не шелохнувшись, только следила глазами, считая тени, а потом и самих пострелят у кухни. Благо барин долго жёг свет, и этот самый освещенный участок земли в усадьбе был как на ладони. Только у самой стены дверь оставалась в тени, но света на земле мне было достаточно. Двое пробрались внутрь, а двое остались на улице. Я отметила, что самыми осторожными были самые маленькие. Пацаны лет семи, максимум восьми прилипли к стене и озирались, словно испуганные мышата. – Пирог токма не жрите сами, – чуть ли не простонал шёпотом тот, который предложил не входить всем, а утащить еду в свои пенаты. – Айдате, каша тут такая, что за уши не оттянешь. Не котел ведь с собой тащить! – высунувшаяся из кухни голова прошептала в ответ, и моментально в щель просочился один из неуверенных в безопасности малят. «Давай иди, Фома неверующий!», – умоляла я мысленно оставшегося, но одновременно дивилась его прозорливости. Ведь что-то его останавливало, словно чуял мышеловку! Голод, как говорится, не тётка, не дядька, и даже не тёща! Голод, а особенно, когда тебе так мало лет и твой растущий организм требует всё больше и больше, побеждает даже хищников. Голод не ходит об руку с безопасностью и не способствует сну. Как только последний прошмыгнул в щель, я, подобно ужу, прокралась со своим гвоздём к кухне и на выдохе уронила его в забитый накануне конус трубы. В сенях сначала стало тише, чем было прежде, а потом я, прижавшись боком к двери, накинула щеколду из цепи и воткнула в нее загнутый кованый гвоздь. В дверь легонько толкнули изнутри, забрякала крышка на котле, кто-то зашикал. – Я знаю, что вы там, знаю, что вас четверо. Будете брякать – набегут мужики. И тогда вообще ничего никто решать не станет. Расскажете мне всё: погляжу, чем помочь. Вам, наверное, интересно, зачем мне это? – шептала я в щель. – Зачем? – испуганный тонкий шепоток раздался по ту сторону двери. – Нужны глаза и уши в усадьбе. Готова за это кормить получше, а со временем, может, и уговорить барина вас оставить у него в работниках, – понимая, что обещаю невероятное, озвучила я условия. – Штудентами шоль возьмет? Бесплатно? – тот самый мелкий и самый хитрый задал самый правильный вопрос. – А это: как себя вести станете. Пока предлагаю только свою помощь. Барину не до вас сейчас. А как время наступит, так и… – А почто нам тебе верить, девка? Ты ить та… срамная? В штанах мужицких которая? Я по голосу узнал! – разговор со мной вел тот самый маленький мышонок, а я не верила, что два взрослых лба, которым не меньше четырнадцати, сейчас сидят молча. Но потом закралась мысль: не отвлекает ли он меня болтовнёй, чтобы остальные в это время нашли какой-то выход? – Ну, ты подумай пока. Время до утра есть. Никифор как раз с рассветом приходит печь топить. Вот он вас и найдёт тут, – я пошаркала ногами, делая вид, что ухожу. – Стой! Ладно, говори, чаво тебе надо от нас! – довольно громко и быстро ответили за дверью.