Глава 37

Неделю я ломала голову над ситуацией, а решение никак не приходило. Единственное, что удалось – отмыть этих чертят и остричь им свалявшиеся макушки. В одну из ночей я выпросила у Дуняши ключи от кухни, объяснив, что днём дел было невпроворот, и я не успела помыться. Та свела было брови, но ключи протянула со словами: – Гляди, Еленка, там ведь все припасы в чуланчике. На цельную неделю! – Клянусь, все в порядке будет. Да я изнутри закроюсь, никто даже не узнает! Пару дней назад я заметила бутыль с керосином, стоящую в главном доме на первом этаже. Аккурат между господским коридором на первом этаже и переходом в крыло слуг, где я жила. Мыла там полы и решила отодвинуть банкетку. Под нею что-то ёрзнуло. Я открыла и увидела ту бутыль. А когда решила мыть мальчиков, так вспомнила, как нас, детей, в детстве бабка в деревне всех скопом мазала, если хоть один «напарит» в речке вшей. Вот так, по одному, в кухню проникли все четверо. А на предложение потереть спину Костя ответил: – Вот кады женушкой моей станешь, тады и спинку и чо там тебе ишшо интересно потереть… Волосы я остригла сама, потом густо наволтузила головы керосином и велела посидеть какое-то время. Воду мне пришлось носить самой, благо Никифор уже спал. На каждую «дитятку» почти по куску мыла ушло. Их и заставлять на второй раз мыться не пришлось. Воду грязную они мне подносили к двери, а я аккуратно выливала в клумбу. Принесенные мной рубахи из запасов студентов были велики, но имели свои плюсы, а самый главный – прикрывали срам на время, пока я найду штаны. Парни дулись, но обещали потерпеть денёк-другой. Их тряпье сгорело тут же в печи. Чистая, хоть и бесштанная команда убралась за печью, где вся усадьба и мылась, и, напившись чаю со сдобными булочками, собралась уже в свою «нору». – Вот мешок, в него все тряпье сложите и несите в печь, – твердо объявила я. – А на чем мы спать станем с голыми-то жопами? – сквозь зубы спросил и так недовольный Андрей, которому рубахи оказались слишком короткими, и из-за этого облаченный в мою рубашку. – Одеяла я вам принесу. Два у меня заготовлены. А два еще надо принести, – пообещала я. – И это… ящик другой займите, подальше. – Генеральша, – не менее зло пробубнил Мишутка. – Пока не принесёшь одеяла, ничего не выкинем. А то останемся как голубки! – Константин Абрамыч не отставал от своих. – Ладно, сидите тут. Только на улицу ни шагу. Я вас закрою. Одеяла и прочее постельное бельё я нашла в одной из комнат для слуг. Конечно, Варвара, если завтра придет сюда, заметит пропажу. Пару тёплых шерстяных я уже отнесла к себе в комнатушку. Оставалась еще пара. Ребята могут два постелить в коробку, а второй парой укрыться. Кралась я по дому, как мышка, но все равно, видимо, кого-то разбудила. Или же этот кто-то и без меня не спал и сейчас мотался по коридору. Мы с другими работницами ходили через двери, выходящие на задний двор, недалеко от кухни. И сейчас все уже спали. Учёный своих студентов так ухаживал за день, что они валились без ног, как только садилось солнце. Приоткрыв дверь, я миновала коридорчик и вышла в хозяйский коридор. Остановилась, прежде чем выйти в него из-за угла, и прислушалась. Кто-то осторожничал, явно стараясь передвигаться неслышно. Сначала я перепугалась за свою «картину маслом», закрытую в кухне, но потом внутри заворочалось нехорошее предчувствие: бродящим мог оказаться кто-то, намеревающийся навредить нам всем! Потом как будто кто-то шёпотом чертыхнулся, и спустя пару минут все затихло. Я успокоила себя тем, что народу живёт в доме много, и выйти хоть по нужде, хоть от бессонницы мог кто угодно. Подождала ещё немного и вернулась к воротам склада. Оставила там одеяла на травке, а потом отправилась вызволять моих соколиков. Увидев одеяла, парнишки вынесли старьё. Да так, что я чуть не засмеялась: держали тряпки на вытянутой руке, чтобы вши не перескочили на их светлые, пасхально чистые тела. Пришлось самой все это добро засовывать в мешок и нести к куче мусора у Никифора. В кухню эту кучу даже заносить я не решилась. Помогла неслышно отодвинуть новые ящики, так же, как прежние, сдвинуть нужным образом, чтобы стояли не на земле, а на брусочках, расстелить в них одеяла. Ещё полюбовавшись на чистых, разморенных от мытья в горячей воде и от выпитого чая парнишек, и велела закрывать за собой. – Ноги только в ящик не суйте! – командовал Мишаня, провожающий меня. – А то все бельё загваздаете! – Не рвите главное. На них пододеяльники. Потом поменяю на чистые. А вот обувь вам купить придется. Таких размеров тут не найти. – Иди спи. Ты вроде Богоматери у нас. Как Трифон, только баба! – закрывая, уведомил меня Мишаня. Я решила, что это комплемент, и довольная пошла спать. В воскресенье я снова поехала к отцу. В этот раз мне удалось подержать на руках «брата». Он был щекаст, громок, как граммофон, которого в доме, к слову, не имелось только потому, что его ещё не изобрели. «Полная чаша» – лучшее описание этого небольшого дома с затянутыми в шелк вместо обоев стенами. Фёкла любила роскошь, блеск и фурор, который производила. И на этом останавливаться не планировала. После столования  батюшка куда-то отъехал по срочному делу. Фёкла, похоже, и рада была, что мы можем поговорить одни. Она улеглась на кушетку в стиле Рекамье: лежанку без спинки, но с высокими и красиво изогнутыми изголовьем и изножьем. А я пересела в кресло. – И как тебе? – обведя комнату рукой, спросила мачеха. – Мило, – не зная, что ответить, сказала я. – И все? – она замерла, и вся ее расслабленность, нега сменились напряженным недовольством. – Я не очень люблю излишества, – попыталась оправдаться я. – В матушку схимничаешь*? – с каким-то даже сожалением она это спросила, но обидеть меня явно не стремилась. – Нет, Фёкла. Просто для жизни мне много не надо. Красоты эти все… на них ведь деньги уходят, а их заработать времени и сил много уйдёт. Я хочу интересно жить… – Как это? – перебила меня женщина, присев. – Делать, что хочу, а не что положено. Ехать или идти куда хочу, жить где хочу… В общем, хозяйкой своей жизни быть. Она захохотала так, что в соседней комнате захныкал сын, и примолкла под недовольное бурчание Ольги. – Неужто ты думаешь, что такое можно? – моя собеседница сощурилась, будто пыталась во мне что-то разглядеть. – Степан тебя совсем другой описывал. – Какой? – с интересом спросила я. Эта часть беседы была для меня неимоверно важна, ведь я до сих пор не знала, какой была Елена до меня. – Тихой, послушной, обидчивой, но честной и откровенной, – перечислила женщина в дорогом платье цвета спелой зелени. – Хорошие ведь черты, ты так не считаешь? – я улыбнулась. – Я думала, увижу обозлённую на весь мир девчушку, а ты… – она встала и обошла меня, будто рассматривала, примерялась, знакомилась с совсем новым человеком. – А я? – А ты как я, Елена. Точь-в-точь… – Только я выгоду свою не ищу… – То-то с отца бумагу спросила. За неё только согласилась видеться с ним. Не играй при мне, не переиграешь, – звонкий голос её не был злым. И меня это настораживало и в то же время радовало. – Я про мать ничего не скажу, а вот отец… ты с ним за что? Денег ведь у него не осталось? – я пыталась её задеть. Даже, наверное, не я, а та обиженная девчушка. – А я с ним не из-за денег, Елена. Деньги мои. А про ваши говорить ничего не стану. Это ваше дело, и не мне его обсуждать. Только и тебя я в обиду не дам. И помогу, коли попросишь. – Значит, такая ты хорошая, что Степ… отец рассмотрел и всей душой полюбил? – выпалила я и осеклась, подняв на неё глаза. В этот момент в комнату вошла Ольга с проснувшимся-таки мальчиком. Фёкла забрала его кормить. – Бани в моде нынче, знаешь? Купчихи парами, а то и по пять человек ходят. Чаи там пьют. Пойдёшь со мной? – улыбнувшись, спросила она, словно моего вопроса и не было. – Мне с тобой ещё в бане появиться осталось. Чтоб совсем не отмыться, – снова выпалила я. А ведь не планировала обижать ее. И получилось это зло, хоть и тихо. Не найдя ничего лучшего, испытывая стыд за внутреннюю радость Елены, я выбежала на улицу и глубоко задышала. Словно выплыла из глубины, где задерживала дыхание на спор. _________________ * схимничать – вести аскетический образ жизни в соответствии с монашеским обетом.