Глава 62

Жизнь на этом подворье вдруг показалась мне не такой уж и страшной. С этой пустотой внутри мне стало совершенно плевать, где доживать. Матушка ещё что-то говорила, а я допила отвар из её кружки, стоявшей до сих пор нетронутой, и побрела в кровать. Перина обняла, как обняла бы меня, наверное, Варя или моя дочь, оставшаяся дальше, чем все существующие планеты с чёрным космосом между. Поражало одно: как я могла вот так быстро, за пару минут, буквально принять этого человека в своё сердце? Или это был зов крови? Одной крови в наших венах. Брат… И тут я вспомнила о Степане. Ведь он из кожи лез, чтобы меня снова вернуть, поближе  держать, расположить к себе и своей новой семье. Братом моим называл младенца! Он не узнал! Он до сих пор считает меня дочерью. А матушка сейчас льёт слёзы не только о своём грехе. Она причитает по тому, кому не сказала правды, боясь оказаться отверженной. – Какая же ты… – тихо прошептала я, глянув на женщину за столом. – Испортила свою жизнь, жизнь отца… – да, теперь я Степана считала и собиралась дальше считать отцом, потому что он жил с женщиной, которая его ни дня не любила! – И мою тоже, – добавила я, прислушиваясь к улице. Там было тихо. И дождь уже закончился. – Поспи, милая! Всё наладится. Настанет утро, и всё наладится! – она подошла, погладила меня по голове, потом забрала посуду со стола и вышла. Шмыгнул по двери запор. На столе осталась лампа. Я встала, взяла табурет и поставила в углу, прямо под оконцем. Встала на него, оторвала тряпку и в эту дырку, проделанную в толстенном бревне, как в подзорную трубу, уставилась в черное небо. Где-то там, далеко уже спасли или не успели спасти Костю. А Николай, наверное, не поверил ребятне. И решил, что я сама сбежала. Хоть бы так и подумал! – Фёкла, лишь бы вы успели уехать. Потому что я ошиблась. Никакого везения мне не привалило. И все возле меня попадают в беду, как и раньше, тогда, в той жизни. Где небо разрезано вдоль и поперёк самолётами, где ночами продолжают гудеть машины, а не стрекотать кузнечики, как тут, – шептала я, моля Бога, обязанного призреть за этим местом, пожалеть семью моего не случившегося отца. Я не помнила, как слезла с табурета, как улеглась на кровать. Снов не было. А утром проснулась от громких криков на улице. Запор шаркнул по двери, вошла Агафия, за ней мать. Двери закрыли, и запор опять встал на место. – Елена, пора рассказать нам, что за человек ломиться сейчас в ворота и обещает привести городничего. Говорит, у него есть бумага от твоего отца, позволившего жить и работать в усадьбе. Обещает, что упечёт в тюрьму, на каторге сгноит за то, что мы тебя здесь держим силою, – Агафия говорила спокойно, но таким твёрдым, уверенным голосом, что мурашки поползли по моей спине. Брови её поднялись так высоко в удивлении, что казались, приклееными, иначе не могла бы она так долго их держать. Отвращение ко всей этой истории, похоже, и вызвало тошноту. Я сглотнула горькую слюну и присела в постели. – Там, видимо, мой братец… Вересов Николай Палыч. Вы же знаете такого. Правильно? – не жалея мать, громко ответила я. Сердца они во мне не оставили, и ждать даже намёка на человечность  я им не обещала. – Что? Какой Палыч? – с трудом поняв о чем я говорю, переспросила мать. Агафия зыркнула на нее. – Что ты ей сказала? – выпалила игуменья и прошла к кровати, походя уронила табурет, зацепив подолом, но словно и не заметила этого. – Родина Мать! Только в платке! – вслух озвучила я имя той, на кого она была похожа. – Ты не человек, ты памятник, тётушка. Каменный! Без сердца и без души! – Она бредит, Агафьюшка, бредит, милая, – мать бросилась ко мне. – Что она тебе рассказала? – тётка своим железобетонным голосом продолжала выспрашивать меня. – Правду, – ответила я. – Я узнала про Кирилла Вересова, только когда разговоры пошли, что вы гуляете. Тогда матушка твоя и упала в ноги мне, и назвала имя твоего отца! – игуменья вдруг опустила плечи и забубнила, глядя в пол. – Так ведь не его я сестра, – ответила я. – Ему кузина. А это тоже не самое хорошее, да и жить так не по-людски, без Божьего благословения, – Агафия говорила со мной теперь иначе: будто с сумасшедшей. От её приторного голоска становилось ещё хуже, чем от того… начального. – Гуляла я с его братом. Николаем Павловичем. Выходит, я не Степановна? Значит, я  Павловна? – спрашивала, а перед глазами стоял счастливый Степан, усаживающий меня за стол, смотрящий на меня, как на писаную икону, и не знающий, чем угодить. За него было обидно. – Нет. Твоего отца звали Борисом, Еленушка… помер он и детей не оставил после себя, – я не сразу поняла, о чем она говорит, но когда через пару минут эти слова, вылетевшие изо рта Марии, сложились в предложение, я вздрогнула. – Матушка Агафия, – за дверью раздалось женское басовитое обращение, и колотить принялись нещадно. – Повтори ещё. Кто этот Борис? – я выбралась из-под одеяла, подошла к Марии и, нащупав рядом табурет, опустилась на него: ноги не держали совсем. – Умоляю, ради Бога, скажи, кем приходится мой отец Вересовым? Сердце моё пропускало удары, а мне чудилось наоборот: после долгого простоя вновь, хоть пока не часто, а начинает биться. – Борис Ильич Тимошников. Брат родной матери этого самого Кирилла Иваныча, который теперь хозяин усадьбы, – ответила мать, всё ещё шмыгая носом. Ты разве не с ним?.. – она осеклась, поняв, наконец, что говорили мы о разных людях. – Так, значит… мать Кирилла… её брат… он ведь никто Николаю? – в голове моей роились цепочки родственных связей, которые я никак не могла собрать в нужную, понятную и логичную. – Николай, если брат по отцу, то не кровные вовсе, – ответила Агафия, все ещё не отперев двери. – Он заявляет, что жених официальный и что предложение сделал в доме какой-то Дарьи Митревны. И что свидетелей городничему приведёт больше дюжины, – разборчиво, уже вполне сказала женщина за дверью. Я встала на ноги. Прошла к двери и громко велела: – Открывай. Он и правда мой жених. И приведёт свидетелей, так и есть, – я не знаю, как чувствуют себя люди после полной остановки сердца, но мне сейчас было куда лучше и куда новее. Словно стояла на парапете, прыгнула, передумала и снова оказалась в изначальной точке. Словно качнулся маятник и мне: вот, держи ещё один шанс. – Ни слова никому, а то всю жизнь себе испортишь, поняла? – грозно спросила игуменья. – Поняла, – ответила я. – Отвори! – приказала хозяйка этой игрушечной тюрьмы. И я вышла, не оглядываясь на Марию. Матерью я её называть больше не хотела. А вот тётка… В одном она не права была: в том, что не вызнала имя настоящего отца, не сделала ничего, чтобы попробовать наладить их брак. Но сейчас мне было не до них. Совсем не до них.