Глава 63

После темной комнаты солнечный свет с улицы заставил закрыть глаза. Пока я шла по коридору, пока пересекала двор, морщилась, а сердце летело впереди меня к трем фигурам, топчущимся у ворот: Николай, Костя и Трофим. Костя, как беспокойный щенок, увидевший любимого хозяина, не выдержал и рванул мне навстречу. Подпрыгнул, обхватил ногами за талию и разревелся. Разревелся, как настоящий мальчишка, как ребёнок, которым был когда-то давно с мамой. Я отирала свои слёзы о плечо, прижимала к себе худенькое тело и боялась глянуть в лицо Николаю. – Повтори здесь при всех! – голос Агафии за моей спиной снова стал железобетонным. Я обернулась. Она смотрела не на меня! – Елена, я при твоей матери, твоей тётке и при всех, кто здесь присутствует, прошу твоей руки, – голос Николая, как живая вода, проникал в мое сознание по капельке, по каким-то невидимым, но ощутимым частицам и латал разорванную в клочья душу. – Отвечай, Елена! – опять Агафия. И снова грубо и настойчиво. – Я согласна, – я и сама поразилась словам, которые вырвались из меня. Казалось, я только подумала о них, а тут… – Я тоже даю своё согласие, – голос Марии, матери Елены, к моему величайшему удивлению, был крепок и даже радостен. – Я, со своей стороны, могу гарантировать исполнение этого брака. И обеспечу Елене проживание, как и раньше, в усадьбе, – из-за спины Николая вышел Кирилл Иваныч. – С Богом езжайте, – приказала Агафия, и я сделала шаг. Последний шаг к воротам. Николай поймал меня, отцепил Костю и торопливо проводил в карету. Потом в неё уселся Кирилл, запрыгнул на колени ко мне Костя и последним – Трофим. Мы ехали молча почти час. Николай обнимал меня за плечи, прижимая к себе. Его брат… и мой… старался не смотреть в нашу сторону и о чем-то негромко разговаривал с Трофимом. Когда мы въехали в город, Кирилл Иванович откашлялся и начал: – Завтра вы обвенчаетесь. Свадьба будет скромной. Вашим сделаем правое крыло второго этажа. Никто не против? – он смотрел то на меня, то на брата. – Нет, – ответил Николай, плотнее сжал мое плечо, и я тоже сказала, что не против. Когда всё это свершилось, я вдруг испугалась. Он ведь мог просто так сделать предложение, чтобы спасти меня от возможности стать монахиней. Ведь я открылась, сказав, что лучше уж побег. – Ты сделал это предложение, чтобы спасти меня? – говорить не хотелось, как не хотелось слышать утверждающий ответ. В этом случае лучше остаться с тёткой. – Я хотел сделать предложение иначе, вот и вся разница. Ну, раз сам Бог так решил… – он отстранился, чтобы посмотреть в мои глаза и улыбнуться. А я заплакала, как Костя, который, понимая свою вину, стал-таки опять ребёнком. – А нас можно тоже… в крыло? Ну, или хоть меня? Я не шумный, могу Еленочке чай приносить, или ещё чего, – жалостливо, с полными слёз глазами спросил мальчишка, и все рассмеялись. В карете будто прошла гроза после долгих дней жары: воздух, искривший и готовый до этого взорваться, разрядился. Все по очереди принялись подшучивать над Костей, обещая, что теперь вообще все переедут в правое крыло второго этажа. Даже картофельный куст вместе с Никифором получат комнату. Как только мы въехали во двор и карета, описав полукруг, остановилась за домом, Варвара, Дуняша, Наталья и остальные женщины чуть ли не на руках вынесли меня наружу. В этой волне из рыданий, причитаний и смеха мы направились в столовую. Костя, обхвативший меня руками, не отставал. Так и дошел до лавки за столом и снова забрался на колени. Казалось, между моментом, когда меня поймали ночью на дороге, и вот этим, прошел не один день, а целая жизнь, в которой я успела умереть и снова родиться. Не записка, а целое письмо отправилось в дом Степана и Фёклы с Андрейкой, и они приехали, когда зашло солнце. Мы с Николаем встретили гостей у ворот. Никифор открыл и впустил коляску. Они прошли в дом, а в большой гостиной на первом этаже впервые подали чай. Свет горел на всём этаже. Фёкла сидела в соседнем кресле и держала мою ладонь в своей. Степан, трезвый как стекло, серьёзный и уверенный в себе, разговаривал с Николаем и Кириллом. Варвара подгоняла слуг, чтобы принесли еще пирожков. – Свадьбу сыграем! Нельзя без свадьбы! А платье подвенечное я тебе купила. Отдала Варваре. Должно быть в пору! – шептала Фёкла. – Зачем? – спросила я, чувствуя себя неловко и понимая, что о платье я даже не подумала. Вот это нежно зелёное, в котором я выходила-то всего пару раз и оба с Николаем, а сейчас сидела на нашем приёме, мне казалось везучим, самым красивым и самым счастливым. – Эх, сколькому тебя еще надобно научить, Леночка. И о скольком надо поговорить! Я его купила сразу, как мне птички на хвосте принесли о вашей помолвке. Да всё ждала, когда сообщишь! – О помолвке? – удивилась я. – Дарья Дмитриевна постаралась. Вернее, Николай Палыч! – Фёкла подмигнула мне. – Какие вы с отцом молодцы! – только и смогла ответить я, сжимая руку мачехи. Утром мы поехали в церковь. И под венец меня вёл Степан. Слёзы у него катились из глаз самые настоящие. И я решила, что лучше потеряю брата, не озвучив правду Кириллу, чем потеряю отца, рассказав о ней. Разбить ему сердце тем, что кроме не любившей жены, у него была чужая дочь, я не могла! А потом дома, с моими родными, с десятком близких друзей Николая и Кирилла, с Варей и Дуняшей, мы сели за стол, накрытый в главной столовой дома. Откуда-то, как по мановению волшебной палочки, появилась посуда, портьеры, ковры. Дом сверкал, как хрустальный замок. Пусть не весь, а только столовая, но мне этого было достаточно. Разгорячённая, но счастливейшая Варвара провожала после застолья нас с мужем в то самое «правое крыло», обещая, что сама разберётся с делами на завтра, и цвела маковым цветом. На улице смеялись разъезжающие гости, и кто-то продолжал кричать: «Горько!». А ночью была подаренная Фёклой же ночная сорочка с вышивкой. Дыхание Николая в мою шею. А потом наш шепот, его пальцы, аккуратно вынимающие из волос шпильки. И был тот самый вдох, который на деле был недавно на складе, когда мы сидели на пахнущих свежим влажным деревом досках. Который для меня был давным-давно. – Наверно, так надо было, Елена, – прошептал Николай и, аккуратно дотронувшись своим носом до моего, наконец, поцеловал меня в губы. Та самая искорка, проскочившая между нами тогда, родилась, наверное, не в тот момент. Я поняла только в эту ночь. Она долго: из наших слов, наших взглядов, таких же вдохов, невидимых глазу химических реакций росла в нас, набиралась этого электричества, чтобы в нужный момент проскочить. – Так надо было, ты прав. А ещё я очень везучая, Коленька! – шутливо ответила я, когда мы встречали рассвет. – А я какой везучий! – мой муж прижал меня к себе и спросил: – Так откуда ты знаешь про дыню? Мы смеялись до колик в животе. И я его еще больше смешила своей напускной серьёзностью, когда обвиняла в том, что женился он на мне только из-за этой треклятой дыни. Потом мы пили кофе в постели, лакомились какими-то совершенно немыслимыми сладостями, произведенными вне стен этого дома, и нас не заботило, откуда они тут взялись. Смеялись над серьезным голосом Трофима в коридоре, не пускающего к нам Костю. А потом мы спали, прижавшись друг к другу, словно сиамские близнецы, не в силах ни на миллиметр оторвать разгорячённые тела, несмотря на жару. Просыпались, распахивали окна, танцевали босиком на ковре, любовались прекрасной комнатой с огромной кроватью, восхищались господином шкафом, в который мне нечего повесить. Вот тогда-то Николай присел на край кровати и сказал: – Я клянусь, ты ни единого дня, ни единой минуты не пожалеешь, что согласилась быть моей! И я не пожалела!