Эпилог

Сколько пудов сплошного невезения нужно перелопатить или даже съесть, чтобы оно сменилось на везение? Я не знаю! И уже не помню, что моё везение когда-то не сопутствовало мне во всём. Может, об этом я думала зря, сидя в доме Степана и Фёклы в Петербурге? А может, и нет, потому что страшно испугалась тогда за мою дочь! Мою взрослую уже дочь. Семья Степана уехала из Москвы через несколько дней после нашей свадьбы. И уехали они не в Петербург, как планировали. Уехали они в Англию. Фёкла идеально разговаривала на английском, знала эту страну не хуже России и просто пообещала мужу, что вернутся они богатейшими людьми. Мы переписывались, и Фекла рассказывала о производстве дамских костюмов из шелка, которое она открыла, о втором сыне, потом о третьей дочке. Они звали нас в гости, но наша семья пропадала летом в бескрайних полях пшеницы, а зимой корпела над очередным чудо-саженцем. В одном из писем Фёкла намекнула мне, что нужно способствовать некоему Лодыгину в его начинаниях и поддержать с лампочками. Тогда и саженцы наши перестанут «заканчивать жизнь самоубийством». Да, мы продолжали наш с ней молчаливый обмен знаниями: давали понять, что в курсе, но прямо не говорили ни слова. Сомнений у меня давно уже не было. А потом Ксения, наша с Николаем горячо любимая девочка, стала хвостом ходить за дядей и отцом и к двенадцати годам понимала в агрономии не меньше их. И потому ездила на все выставки, на каждый маломальский симпозиум, гербарии украшали все стены её комнаты и потихоньку занимали стены наших. В 1870 году, когда Ксении исполнилось двадцать, в Петербург она поехала с отцом: уже не просто смешной, но начитанной девочкой, а полноценным лектором в университет. Потому что место Николая Павловича Романова, до последнего так и не обратившего внимание своё на ученых, на престоле уже занимал его сын Александр Николаевич. И он в корне был не согласен с политикой своего отца. В области агротехники и образования, конечно! Через пять лет наших мытарств, постоянных доказательств выгодности для России-матушки новых семян и не только, работу нашего небольшого образовательного учреждения таки заметили. Нет, мы не нуждались ни дня! Были в России помещики, были купцы, понявшие, слава Богу, что селекция – это в первую очередь выгодно. И посыпались заказы. Фёкла могла обеспечить нас заказами за границу. Но Кирилл и Николай синхронно качали головами, объясняя свой отказ тем, что вначале все их достижения должны появиться в России. Так вот, наша Ксения вместе с отцом остановились в гостинице. Месяц они должны были читать лекции в аграрном университете. Николай видел в дочери личность, но забыл, что она девушка. Я же, воспитывающая еще парочку особей мужского пола с фамилией и отчеством мужа, пребывающих на тот момент в кошмарных двенадцати и пятнадцати годах, осталась дома. Сыновья то гремели барабанами, решив, что будут военными, то потом оба умудрились влюбиться в одну девушку и плакали по очереди на моих коленях, клянясь, что убьют друг друга на дуэли. Когда дочь приехала домой с лицом в виде несгибаемой черепицы, Николая я чуть не убила. Наша суфражистка умудрилась найти себе иностранца Стэфа́на и грозилась уехать чёрт-те куда, как только он решит все вопросы со своей семьёй. Но щёки мои запылали в тот момент , когда Фёкла прислала письмо, где она описывала своего сына в том же самом состоянии. И пассию его звали Ксенией. Письмо выпало из моих рук. Писать я не стала, так как моя мачеха и одновременно подруга уже написали время их прибытия в Петербург. Я, не объясняя ничего, попросила Николая и Кирилла ехать вместе. Да, наши отроки тоже должны были отправиться с нами. Но, имея пару калибров в виде старших Вересовых, это меня не пугало. Я и ждала, и боялась дня, когда мне придётся потерять отца и найти брата. Кусая губы, всю дорогу в поезде я думала: как сделать максимально проще, безболезненнее? И не находила ничего, кроме как сначала провести беседу без наших, влюбленных друг в друга без памяти, детей. Чтобы их не смутила эта история. Но я так не хотела ранить своего отца! А еще всё же был во мне страх, что он может им быть. И вот эта встреча должна была поставить все точки. Встретились и долго горячо обнимались в ресторане. Потом Самсоновы настояли, чтобы всем вместе отправиться в особняк, который был снят на месяц. И мы отправились.  Хотя оба Вересова нашли это неуместным. Я отстаивала возможность, как могла. Не объясняя, но пообещав, что они поймут и примут моё решение, как единственное верное. Когда сбежавшие от нас еще до встречи дети уже должны были расстаться: Ксения отправиться в гостиницу к братьям, а Степан, он же Стэфа́н, приехать в этот самый особняк, я усадила всех и рассказала длинную и захватывающую историю Марии и Бориса. Я смотрела на Степана, но тот улыбался. Кирилл же опешил и замер. Николай молча плакал. – Я уже пережила почти смерть, когда мне сказали, что Николай мой брат. Моя мать считала, что я влюблена в Кирилла, – я посмотрела на мужа и увидела, как расширяются в ужасе его глаза. – Я не хочу этого для наших детей, родные мои. Поэтому я сделала больно кому-то сейчас, – я посмотрела на Степана. Он постарел, но не потерял обаяния и мужественности и был еще бодр. Безбородый, лощёный мужчина чуть за шестьдесят.  Достаток идёт всем. – Я всегда знал, что ты мне не родная, Еленушка, – отец встал и подошел, чтобы обнять. – Марии я не сказал. Ждал, что признается. Она мучала себя, но не тем, что врала. Она любила твоего отца. И убивала меня этим каждый день. А ты была моей отрадой, доченька. Видишь, может быть, мне стоило и потерпеть, чтобы наши дети были счастливы? Да я и сам счастлив! Фёкла – подарок мне от Бога, – он протянул руку, и грузноватая уже, но всё ещё красивая женщина встала рядом с нами. – А что ты скажешь, кузен? – я присела на диван рядом с Кириллом. Он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы. – Я так далёк от настоящей жизни, – только и прошептал он. – Да, мы тут сильней, чем твоя пшеница, перекрещиваемся. Не успеешь оглянуться, совсем уже не разберёмся, кто кому кем приходится, – Степан не переставал шутить, и все мы были в этот момент счастливы. Вот тогда-то в дом и вошли Степан с Ксенией. Молодой человек не понимал, что происходит, поклонился гостям, вопросительно глядя то на мать, то на отца. А Ксюша зарделась и с виноватым видом подсела к отцу. Она смотрела на заплаканные наши лица, и тоже недоумевала как мы здесь оказались. Николай обнял дочь за плечи, как тогда, в карете, впервые прижал к себе меня и сказал: – Ну так что, Степан, будет предложение? Пока мы все здесь? Парнишка выдохнул, зыркнул на отца и, когда тот кивнул, просиял! Через время семья Самсоновых переехала в Петербург, а наша дочь продолжила преподавать в университете. Мои четверо соколят под руководством Трофима остались с нами. Они учились и помогали мне заниматься баней, которая стала со временем лучшей в Москве. В первые годы именно это дело помогало нам кепче стоять на ногах. Через время все пятеро стали лучшими студентами, а потом ведущими учеными. Их искренний интерес к делу, желание помочь в развитии науки сделали своё дело – их именами были названы сорта некоторых культур. Все они к этому времени стали завидными партиями для невест Москвы, и смогли сделать правильный выбор. В отличие от Кирилла Иваныча, влюбленного только в своё дело. Вокруг нашего дома появились ещё пять домов, потому что Трофим и моя "великолепная" четверка хотели иметь свое отдельное гнездышко, но селиться далеко никто из них не хотел. Дом наш был полон хороших людей, полон смеха и радости. А потом в нем появились дети. Чему несказанно радовался сторож, взяв часть воспитания, какую обычно принимают на себя дедушки: он баловал каждого, угождал и рассказывал истории, от которых у них захватывало дух. Никифора не стало, когда ему исполнилось аж девяносто семь лет. И до последнего своего дня он принимал участие в жизни усадьбы и в нашей жизни. Через пару лет у нас родился внук. Когда мы приехали к детям, и они заявили, что назвали младенца  Вениамином, я, кое-как сдерживаясь, потискала внука, а потом расплакалась и ушла из гостиной. «Ты даже не представляешь, Леночка, какие корни имеет мое генеалогическое древо! Меня назвали в честь прапрадедушки! Он, как и его отец, был великим хирургом, а его мать – ученой! Сколько всего она сделала для России!» – слова Вениамина и его лицо, воодушёвленное рассказом, стояло передо мной. – Ну, вот теперь точно пришло время поговорить, правда? – Фёкла, приехавшая в дом сына, чтобы увидеть внука и встретиться с нами, вошла в комнату без стука и присела в кресло возле чайного столика. – Пришло, – теребя платок в руках, ответила я. – Во-первых, давай я представлюсь, – Фёкла встала, поправила на груди кружево и звонко, чётко сказала: – Я Малышева Анна Сергеевна. Родилась в 1928 году в Москве. Когда мне стукнуло пятьдесят шесть, попала в тело тринадцатилетней девчушки, ты представляешь? – Господи, – только и нашлась, что ответить я. – Да, и знаешь, как давно я мечтала сказать об этом? Хоть кому-то сказать. И сейчас жалею, что не смогла рассказать мужу. – Мне тоже тяжело забыть прошлую жизнь. Но я попала в это тело прямо перед нашим знакомством. И вовсе не знала хитросплетений и отношений среди родственников и родителей, – я говорила с большим трудом. А она присела рядом, обняла, и мы до полуночи говорили, отклоняя все приглашения к столу. Просили лишь воды. – Почему ты мне не сказала тогда? – спросила я, когда дом уже погрузился в сон, а мужья разбрелись по комнатам, подготовленным для нас. – Мне казалось, что так я непременно испорчу что-нибудь. Мне никогда не везло в прежней жизни, – ответила Анна Сергеевна. А потом где-то вдалеке заплакал младенец, и мы поспешили помочь молодой маме, да ещё раз полюбоваться на нашего общего теперь Вениамина. Когда я аккуратно вошла в спальню, Николай встал и помог мне раздеться. Заметил, что я плакала, обнял и уверил, что мы самые счастливые. – Я хочу рассказать тебе кое о чем ещё, Николай, – я легла под одеяло и попросила погасить свет. – О! Я бы хотел только одного, любовь моя, я бы хотел узнать: откуда ты знаешь о дыне, выращиваемой на тыкве? – он засмеялся, но я услышала и нотки страха в родном голосе. – Это последняя тайна, и она похожа на колдовство. Помнишь?.. – Конечно, ты точно колдунья, потому что просила философский камень. Чтобы прожить счастливо эту жизнь! И ты смогла наколдовать её! – он подсунул руку под мою голову и крепко обнял. – Тогда колдун у нас ты. Потому что ты всё устроил в моей жизни так славно, – не сдавалась я, шутила и, боясь отказаться от этого разговора, помолчала пару секунд и продолжила: – В этой истории есть ответ о твоей дыне, милый мой муж. – Тогда я весь внимание! – теперь уже без страха ответил Николай. – Обещай не перебивать! – Клянусь! – Представь: идёт середина двадцатого века, и в заснеженном сибирском городке рождается девочка… Самая везучая девочка на свете!..