Глава 13

Антон пришел через восемь минут.

— Привет, — он кивнул мне так, будто мы виделись только вчера и вообще надоели друг дружке еще накануне, — пойдем?

— Привет, — растерянно пробормотала я, не ожидая такого равнодушного приема. — Пойдем.

Некоторое время мы молча топали по дорожкам, потом он спросил:

— Ревела?

— Что еще остается делать в таком-то месте, — вздохнула я.

— Я вижу плачущих людей куда чаще, чем смеющихся.

— Я тоже. К тарологу от хорошей жизни не ходят. Ко мне обращаются, когда напуганы или растеряны, или преисполнены надежд, или несчастны.

— Смешно, но я до сих пор не знаю, как вести себя на могилах родителей. Что ты делаешь, навещая бабушку? Я просто стою столбом с глупым видом.

— А я трещу, как сорока.

Странный это был разговор.

Мы вели себя, как чужие люди.

Мы и были, по сути, чужими людьми.

Но говорили первое, что в голову придет, не задумываясь и не выбирая слов.

— Ты часто сюда приходишь?

— Не знаю. Когда начинаю очень скучать по бабушке. Или когда расстроена. Или когда меня обидели и хочется, чтобы кто-то пожалел.

— А сегодня?

— А сегодня все сразу. Что ты делаешь на работе в воскресенье?

— А где мне еще быть?

— Не любишь свой дом?

— Это просто дом. Четыре стены, пол, потолок. Скукота.

— Ну да. На твоей-то работе настоящее веселье, жаль пропускать.

Он ухмыльнулся.

Я улыбнулась.

Вот уж не думала, что способна сегодня на улыбки.

Двойная могила родителей Алеши и Антона была настолько роскошной, что только младший из братьев был способен поставить им такой памятник.

Я положила цветы на белый мрамор, вглядываясь в каменные лица.

— Ты мог бы просто сказать: самое пафосное место на кладбище, я бы не прошла мимо, — тихо сказала я, потом прибавила громкость: — здравствуйте. Меня зовут Мирослава.

— Серьезно собираешься вещать тут? — не поверил Антон.

— Тсс, — я наступила ему на ногу. — Я жена вашего другого сына, хорошего. Четвертая, но первых трех вы, наверное, уже и так знаете.

— Не помню, чтобы хоть одна из них сюда приезжала, — вставил Антон.

Я не обратила на него внимания.

— Алеша верит, что я его последняя жена, но это вряд ли. Римма Викторовна права, не больно-то мы созданы друг для друга.

— И зачем ты расстраиваешь моих родителей?

— А что в этом такого? Зачем-то ведь мы поженились, а значит, тут должен быть некий смысл. Не бывает ничего случайного и ничего ненужного, ведь правда? Встречи, расставания, радости, печали… Люди просто живут себе и живут, пока не умирают.

— Вот тебе и философия от таролога.

— Уж какая есть. Но вы не переживайте, ваш старший сын живет так, как хочет. И он заботился об Антоне раньше, а теперь Антон заботится об Алеше. Они оба хорошие люди. Я бы тоже хотела, чтобы у меня был брат. Или хоть кто-нибудь.

— У тебя есть муж и три его бывших жены.

Ехидство Антона было защитной реакцией, я понимала его. Наверное, поняли бы и родители.

— Он зубоскалит от неловкости, — пояснила я им на всякий случай, достала из рюкзака чистую тряпку, полила водой из бутылки и начала протирать мрамор, смывая пыль, — люди то и дело говорят глупости. Вот я, например. Мне вообще противопоказано общаться с другими — как ляпну так ляпну. Поэтому у меня нет друзей. И до пятого класса я еще и заикалась… Может, это наследственное? От отца. Я ведь про него ничегошеньки не знаю, он случайно не среди ваших уже?

— Ты только послушай себя, — возмутился Алеша, — бедная несчастная сиротка Марыся.

— Отстань от меня. Кому мне еще жаловаться? Кто меня пожалеет?

— Пойдем выпьем. Кажется, ты хвасталась, что у тебя целый подвал наливок.

От неожиданности я уронила тряпку, подняла ее, надеясь, что мои глаза размером поменьше блюдец.

Осторожно покосилась на Антона.

Он стоял, разглядывая ветки деревьев.

Как будто его рот жил отдельно, а он сам — отдельно.

Двуличный и двойственный.

Фальшивый притворщик.

— Сегодня из меня жалкий собеседник, — предупредила честная я. — Меня развезет, и я снова начну реветь.

— Да хоть уревись. Я же сказал, что привык к слезам.

— Ну, ты сам напросился.

— Что ты собираешься делать с машиной? — спросила я, когда мы пробирались на его черном танке по узким хитросплетениям деревенских улиц.

— Брошу за твоим огородом. Потом заберу как-нибудь.

— Оставь возле рынка.

— А меня не разуют?

— А мои соседи?

— От кого тебе прятаться, Мирослава? Леха всенепременно порадуется тому, что мы подружились. Он обожает все семейное.

— Подружились, — повторила я, пробуя на зубок это определение. Ну пусть так. Ладно.

Никаких грехопадений в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести в программе, стало быть, не значилось.

И почему мне так сложно пасть в пучину порочного разврата?

Что со мной не так?

Нельзя просто так взять и начать пить, если у тебя на кухне томатно-перечный взрыв.

— Что произошло? — недоуменно спросил Антон, оглядываясь по сторонам. — Ты резала себе овощи, когда ощутила непреодолимое желание бежать на кладбище?

— Вроде того, — я запихивала все в пакеты для заморозки. — Мама хочет, чтобы я продала дом.

— В этом есть смысл, — подумав, протянул он. — Если ты продашь дом, а Леха хрущевку, то вы сможете переехать в квартиру поприличнее.

— Никогда.

— Ах да, ты же вышла замуж не всерьез и ненадолго.

— Я четвертая жена. Надо же хотя бы попытаться сравнять счет. Достань из холодильника блинчики с зеленью, пожалуйста. И там еще есть сыр с мятой, Гамлет Иванович сам делает.

— Ты готовишь, даже когда живешь одна? Я просто заказываю доставку.

— Потому что у тебя дом — четыре стены, а мой дом — вся моя жизнь. На что ты тратишь свободное время?

— На племянников.

Видеть Антона, который передвигался на моей кухне, было хорошо.

Как будто в этот дом вернулась прежняя жизнь, когда всегда было, с кем поговорить.

Я, наконец, завершила уборку и притащила бутыль вишневки. Налила себе в большую чайную кружку, чтобы не размениваться на рюмки, и уселась на сундук, покрытый пестрым пледом, у стены. Скрестила лодыжки, расправила подол, ощутила потертую мягкость ковра с оленями под лопатками.

— Сам себе наливай и сам себя корми, — сказала лениво, прикрывая глаза.

Он повторил мой маневр с чайной кружкой, сбросил на стул пиджак и сел рядом. Я ощутила тепло его плеча своим плечом.

— Я посмотрел несколько выступлений твоей матери, — проговорил он без всякого выражения, — это смешно? Люди за такое платят?

Я сделала пару глотков.

Как вкусно, с ума сойти.

Как сладко.

— Не знаю, у меня нет чувства юмора.

— Она просто поливает родных и знакомых грязью со сцены.

— А теперь хочет продать мой дом, потому что ей нужны деньги.

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о родне, которой нужны деньги, — согласился Антон со смешком.

— Ты был очень крут, когда согласился заплатить Лизе, — припомнила я с удовольствием. — Рыцарь без страха и упрека.

— Она бы все равно меня достала, так или иначе, — небрежно обронил он, отсекая взмахом клинка все мои благодарности.

Рыцарь.

Не мой.

Очень чужой.

— Зачем ты приехал? — спросила я угрюмо. — Мне казалось, ты намерен избегать меня.

— Я избегаю всех Лехиных жен без исключения. Но это не значит, что я хоть одну из них оставлю блуждать по кладбищу в одиночку.

Ширк! Ширк!

Клинки уже шинковали меня, как капусту.

Возможно, мы действительно слились для него в один безликий гарем.

Но его плечо все еще невесомо касалось моего плеча, и я грелась, как могла, от этого ненадежного источника тепла.

— Где ты нашел деньги, чтобы купить ритуальное агентство? — спросила я, не желая окончательно превратиться в кочерыжку. Возможно, стоило просто сменить тему разговора? — В этот бизнес не так-то просто войти, там своя мафия.

— Непросто, — согласился он небрежно. — Сначала я подрабатывал похоронным агентом. Потом перебрался в администрацию. А потом стал спать со вдовушкой, которая держала агентство до меня.

— Ого, — удивилась я. — Вот это воля к победе.

— Тогда меня просто переклинило на деньгах. Казалось, что если бы они у нас были, то Римма бы не ушла от Лехи. Он ведь после первого развода долго был один, лет десять, наверное. Все ждал, что она вернется.

— Но почему именно ритуальные услуги?

— Наверное, потому что мы занимали на похороны родителей у родни. Я был маленьким, но помню. Никогда не думал, что все это так дорого.

— И что твоя вдовушка?

— Нет-нет, — он вдруг встрепенулся, встал, лишив меня своего плеча, плеснул себе еще вишневки. — Не говори о ней с такой насмешкой. Она была потрясающей, знаешь. Я быстро стал ее правой рукой с приоритетным правом выкупа долей. Изначально бизнес принадлежал ее мужу, а он его отжал у кого-то на волне лихих девяностых. Если подумать, то его смерть была вполне закономерной — инфаркт в сауне с девками.

— И что в ней было такого потрясающего? — спросила я, пропустив мимо ушей все про мужа и зацепившись только за нежность в его голосе.

Антон стоял у окна, глядя на яблоню за окном.

Начался дождь, и на кухне стало темнее.

В меланхоличном освещении его профиль казался очень грустным.

— Мне было двадцать пять, ей столько же. Блондинка в стиле Мерилин, с первого взгляда и не поймешь, что под этими кудряшками спрятаны мозги, а под пышными сиськами — характер. Она судилась с родственниками мужа, разруливала все его бизнесы, вгрызалась в бухгалтерию и менеджмент, давила конкурентов — и все, не слезая со шпилек и не вылезая из коротких юбок.

— Ты любил ее.

Приведи Алеша домой молодую красотку и объяви, что она теперь будет жить с нами, то я бы и глазом не моргнула. Работающим женам самим нужны жены, а рук в огороде всегда не хватает.

Так почему же сейчас, слушая о женщине давно минувших дней, я истекала кровью от когтистых лап метафорического чудовища?

Он засмеялся. Ну вы представляете, как смеются люди, которым совсем не смешно. Как будто кто-то ходит в кирзовых сапогах по битому стеклу.

— Любил — это не совсем точное определение, — с неприятной злостью, которая ранила больше ревности, ответил он. — Я был готов умереть за нее. Что не помешало ей выскочить замуж за испанского миллионера и покинуть страну. Через пять лет я окончательно выкупил агентство и утратил надежду на ее возвращение.

— Хорошо, что у тебя есть мы, — старательно прикидываясь беззаботной дурочкой, воскликнула я, — безликие Алешины жены. А то бы ты совсем зачах от тоски.

Это была пассивная агрессия, уловили?

Нас, обиженок из гарема, хлебом не корми — дай только отчебучить что-нибудь этакое.

— Безликие Алешины жены, — эхом повторил Антон. — Да такое себе удовольствие.

— Почему ты сегодня такой ядовитый? — напрямик спросила я. — Этак от меня и вовсе скоро останется одна кочерыжка.

— Что? — не понял он.

— Ты зачем-то ранишь меня. Зачем?

Антон молчал, так и глядя в окно.

Превратился вдруг в истукана.

— Скажи хоть, намеренно или случайно так выходит, — попросила я. — Ну, вдруг пробелы в воспитании или характер там скверный. Или неделя тяжелая, всякое ведь бывает. Голова болит, не выспался.

— Случайно, — ответил он самым лживым голосом в мире. — Плохо воспитан, не выспался и голова болит.

А потом вернулся ко мне — остановился так близко, что я могла бы схватить за карманы его пиджака и дернуть их как следует, чтобы оторвались.

Он носил такие отвратительные костюмы, что так и хотелось их сжечь.

Или раздеть Антона.

Впрочем, последнее может быть никак не связан с элегантностью кроя.

— Послушай, — я подалась вперед, закрутив его пуговицу в пальцах, — пожалуйста. Я тебя очень прошу. Практически, умоляю.

Мой горячий шепот произвел странное впечатление — зрачки у Антона расширились, а дыхание замедлилось.

— Что? — отозвался он непривычно низко, тихо.

— Разреши мне снять с тебя мерки!

— Что?

Ему понадобилось какое-то время.

Сначала — чтобы моя просьба достигла глубин его разума. Пробралась там по лабиринтам и всяким закоулкам.

Потом — чтобы отразиться изумлением на лице.

А потом — чтобы Антон перехватил мою руку, спасая пуговицу.

Простое прикосновение не должно же так обжигать?

— Что? — повторил он уже обычно, без всяких там взволнованных интонаций.

— Я умираю от желания сшить тебе нормальный костюм. Правда, я никогда не шила для мужчин, но наверное, это не сложнее, чем для женщин. Выпуклостей меньше там и тут… Не знаю. Надо обязательно попробовать.

У него стало странное выражение лица — такое бывает перед особо злостным чиханием.

Вы замечали, что только мужчины чихают со всей оглушительность, на какую способны? Так, чтобы воробьи взлетали на соседней улице, а все, кто в помещении — подпрыгивали до потолка от испуга?

Женщины себе никогда такого не позволяют, если только им уже не исполнилось шестьдесят.

Но Антон не стал чихать — он расхохотался.

Да так, что даже слезы брызнули у него из глаз.

Натурально, как у клоуна.

— Прости, — всхлипнул он, — прости, пожалуйста.

После чего вдруг успокоился, как будто верховный главнокомандующий его психики отдал такой приказ, и оторвал мою руку от пуговицы.

— Прости, — снова сказал он, присаживаясь передо мной на корточки, теперь я смотрела на него сверху вниз, что было куда приятнее, чем задирать голову.

Впрочем, голову мне сейчас можно было смело рубить с плеч — вряд ли я обратила бы на это внимание.

Мне было очень некогда: я тут сходила с ума.

Ну серьезно.

Разве меня прежде никто не брал за руку?

Что вот началось?

Отчего все это так мучительно-сладко, и хочется больше, и сразу понятно, что всего будет мало?

— Я действительно стал плохо спать, — продолжал Антон с раскаянием человека, который совершил страшное преступление. — И я устал разгадывать твои загадки, Мирослава.

Ми-рос-ла-ва.

Слышите мягкие перекаты надвигающейся грозы в моем имени?

Чувствуете, каково это — глядеть в око бури?

— Какие еще загадки? — пролепетала я заворожено.

— О женщине, которая выберет меня. О том, почему ты все же пришла на чертов Лехин день рождения.

— Я могу ответить на каждый твой вопрос, Антон, — мягко сказала я.

— Пожалуйста, — попросил он расстроенно, — не надо. Зря я сегодня пришел, но нельзя же просто бросить женщину, которая рыдала среди могил. Посмотри, куда нас привело обычное сочувствие.

И он встал — клинком по груди, — и отошел — ударом наискосок.

— Я пойду, — сказал торопливо. — Не провожай меня.

— А мерки? — только и могла обронить я.

Его рот дернулся.

— Остановись, Мирослава, я тебя очень прошу: остановись, — рявкнул он и сбежал, подлец.

А я осталась — оглушенной и нашинкованной в лоскуты.