Глава 20

— И что, позволь узнать, ты тут делаешь?

— Таксую, — с самым независимым видом ответил Антон.

Хмыкнув, я вручила ему сумку.

Москва наполнила мои опустевшие закрома, компенсировала растраченную энергию.

Наверное, я была латентной кокеткой и прежде, но этот навык разблокировался только после знакомства с Антоном. Он вызывал во мне неудержимое желание подергать его за косичку, ну или за что там мальчиков дергают. Слишком двусмысленно прозвучало? Ну простите, я в ту минуту вся превратилась в сплошную двусмысленность.

Антон закинул мою легкую сумку на заднее сидение, покосился на то, как я задираю нос морковкой, стоя возле пассажирской двери, усмехнулся и обошел машину, чтобы открыть ее.

Скользнув внутрь, я опустила глаза, задумавшись о том, как бы ненавязчиво потрепетать ресницами. Ну то есть как это технически осуществить? Быстро-быстро моргать? Не будет ли похоже на нервный тик?

— Ты хорошо выглядишь, — одобрил Антон.

Ну еще бы. Ежедневные оладушки любую женщину украсят на пару-тройку кило.

— Мерси, мон шер, — томно протянула я, неожиданно вообразив себя кем-то вроде мордовской Софи Марсо.

Зимой, когда на тебе пуховик, вязаная шапка и теплые колготки, сложно выглядеть соблазнительной. К тому же, мне и в голову не пришло хотя бы накраситься.

Но я не унывала.

— Соскучился, милый? — с удобством устроившись на теплом сиденье, безмятежно спросила я, затеяв игру в женатую пару. — Как ты тут без меня? Что у нас на ужин?

Антон, который как раз пристегивался, только глаза закатил. Кажется, он все-таки малость попривык к моим закидонам и уже не сильно им удивлялся. Спросил коротко:

— Куда?

— Домой.

Я не стала уточнять, что имела в виду — мою развалюшку на окраине или квартиру Алеши в центре. Мне было действительно интересно, как интерпретирует это слово Антон.

Он молча тронулся с места. Вырулил с парковки, открыл свое окно, чтобы приложить талон к терминалу — стоянка здесь была платной.

Шлагбаум медленно поднялся, а я подобрала смятый талончик, который Антон небрежно бросил в подстаканник.

Разгладила его.

— Ого! Ты простоял здесь целых тридцать минут. Зачем так долго? Поезда вроде как ходят по расписанию.

— Мне было по дороге, — уклончиво ответил он. — Так ты голодная? Хочешь, заедем куда-нибудь поужинать?

Ага, конечно.

В стареньком свитере Анны Викторовны и ее же вязаных рейтузах я была просто создана для самых шикарных ресторанов. Прежде я довольно равнодушно относилась к деньгам, жила, разумеется, не на широкую ногу, но без сомнений заказывала себе дорогие туфли или сумочки, но после того, как Алеша внезапно заболел, во мне включился режим экономии. Кто знает, что еще может случиться, а я без кубышки. Поэтому в Москве я старалась не тратить деньги налево-направо.

— В другой раз, — пообещала я с улыбкой и погладила рукав его пальто. — Не будь таким нетерпеливым.

Антон промолчал, внимательно глядя на дорогу.

Улицы моей деревеньки совсем замело, и тяжелый джип, как трактор, прокладывал себе дорогу через сугробы.

— Ты же понимаешь, — проворковала я, — что придется как следует поработать лопатой, иначе к дому будет не подойти?

— Лопатой? Да это же мой рабочий инструмент, — не моргнув глазом, объявил Антон.

Я склонилась вниз, разглядывая его обувь. Слава богу, он предпочитал не франтоватые ботиночки, как Алеша, а носил вполне себе тяжелые мартенсы с толстой подошвой.

Что за прелесть эти мужчины, отягощенные здравым смыслом.

За лопатой пришлось бежать к соседке, мой инвентарь мирно зимовал в сарае, до которого еще тоже следовало добраться. Заодно от тети Нади мне досталась двухлитровая банка рассольника, половина буханки черного хлеба и десяток вопросов о маминой свадьбе.

Пообещав рассказать все подробности завтра, я вернулась к Антону с трофеями.

— Спорим, ты даже не знаешь своих соседей, — помахав перед ним банкой с супом, похвасталась я.

— А что бы ты делала, если бы я не встретил тебя на вокзале? — озадачился Антон, забирая у меня лопату.

— Откапывалась бы сама, конечно. Как и каждую зиму до этого. Держи варежки, а то заработаешь мозоли.

— Ты можешь подождать в машине.

— И пропустить такое зрелище?

Снег продолжал валить, уже совсем стемнело, и свет уличных фонарей едва дотягивался до моего двора. Я притаптывала за ним, наблюдая за тем, как размеренно Антон машет лопатой. Работа на кладбище давала свои плоды — он действительно управлялся с ней довольно ловко.

В строгом сером пальто он выглядел феерично, конечно. Дворник с замашками щеголя.

— К утру снова все завалит, — крикнул Антон, прокопав тоннель до крыльца.

— Ну и что? Я снова все почищу. Вся жизнь такая: тебя заваливает, а ты раскапываешься.

Я поднялась по ступенькам, провалившись едва не по колено и не дожидаясь, пока Антон все дочистит. Вход находился под навесом, снега тут было меньше, получилось утрамбовать его сапогами. Повернула ключ и потянула дверь на себя.

Уфф. Дом, милый дом. Щелчок выключателем — свет на крыльце, еще щелчок — в коридоре. Бабушка называла его «сенями».

Внутри было холодно — я оставила отопление на минимуме, просто, чтобы дом совсем не вымерз, а техника не полетела.

Добралась до котельной, повысила температуру и вернулась на улицу, к Антону.

Он аккуратно чистил ступеньки.

— Все-таки ты очень полезный человек, — похвалила я его, — надо было сразу выходить за тебя. Впрочем, это было бы сложно — я ведь даже не блондинка. Как ты думаешь, а не поменяются ли твои предпочтения? Ну, вдруг тебя заинтересуют жгучие брюнетки? Можно, конечно, просто перекрасить волосы, но это уже попахивает мошенничеством.

Подняв голову, Антон оперся на лопату и оценивающе посмотрел на меня.

— Кажется, Москва пошла тебе на пользу, — сказал он, — ты опять жизнерадостно несешь всякую чушь. На дне рождения Олега ты больше походила на призрака, чем на себя саму.

Я спустилась на одну ступеньку и принялась отряхивать его от снега хвостами шарфа.

— Тебе нравится моя жизнерадостная чушь, — заверила я его ласково.

Он засмеялся.

Это случалось так редко, что у меня всякий раз начинало тянуть под ложечкой.

Смех менял это скучное лицо, как… ну, не знаю. Как диско-шар — казенное учреждение. Разноцветные яркие огоньки, от которых становится радостно и весело.

Залипнув от восторга, я провела пальцами по его заснеженным ресницам.

— Красивый, — выдохнула еле слышно.

— Я? — он так искренне удивился, что захотелось заплакать.

И тут, безо всякого предупреждения, на меня нахлынуло такое острое смущение, что стало горячо и неловко, и захотелось сбежать — слишком близко, слишком интимно, флажки! Флажки!

— Возьму пока вещи из машины, — скатившись с крылечка, выпалила я.

— Мирослава.

Ах ты ж боже мой!

Как могла мама дать мне такое неприличное имя?

— А?

— Ключ возьми.

А.

Ничего такого.

Не глядя Антону в лицо, я схватила брелок и по выкопанному туннелю побрела на улицу.

Снежинки на ресницах.

Тепло во взгляде.

Смех.

Голос.

Даже лопата мне казалась частью затянувшейся, невыносимо прекрасной прелюдии.

Мне хотелось замедлить эту игру, никогда не переступать невидимых границ, волноваться сердцем лишь от взглядов, слов, недомолвок.

Но хотелось и большего тоже.

Всего сразу.

Так много. Так непосильно.

Я оставила Антона на кухне заваривать чай и греть суп, а сама, так и не сняв куртку, бросилась в глубину дома.

Надо было переодеться — нельзя показываться ему в рейтузах!

И очень хотелось смыть с себя поезд. В ванной я включила горячую воду, чтобы помещение быстрее нагрелось.

Распахнула шкаф в своей спальне.

Какой я хочу для него быть?

Ступала по старым половицам осторожно, как по стеклу.

Вязаные носочки — подарок бабушки Ануш. Пушистый длинный свитер, который то и дело сползал то с одного плеча, то с другого.

Трогательные голые коленки.

Влажные длинные волосы.

Достаточно уютно и в то же время будоражаще?

Или Антону вообще плевать?

Он стоял спиной ко мне, помешивая половником суп в кастрюльке. Спросил:

— Как Москва?

Я ведь кралась так тихо, а он все равно услышал.

— Москва наполнила меня любовью.

Антон оглянулся через плечо — явно изумленный и даже местами возмущенный. Я так и покатилась со смеху.

— Что ты себе вообразил? Что я на все твои деньги наняла смазливого жиголо? Сексуального мальчика с почасовой оплатой? Это могло быть захватывающим опытом, — тут я и сама задумалась над упущенными возможностями, села за стол, подтянув коленку к груди. Демонстрировала, стало быть, товар. — Он бы выполнял все мои прихоти и изображал страсть. Даже жаль, что я не додумалась до этого раньше.

— Такая страсть не принесла бы тебе ни малейшей радости, — заметил Антон, подошел к столу, поставил тарелки.

— Тебе-то откуда знать!

Склонив голову набок, он мгновение смотрел на меня, а потом пожал плечами.

— Когда-то мне платили за секс, — буркнул, тоже усаживаясь за стол.

Ложка со звоном выпала из моей руки.

— Прости, что? Кто? Когда? Твоя вдовушка в стиле Мерилин?

Он кивнул, задумчиво разглядывая свои руки. Мысленно уплыл в прошлое.

— Однажды она потребовала, чтобы я приехал к ней среди ночи. Это было в люксе отеля. Когда я вошел в номер, то из него выходил… ну, вот как ты и сказала, мальчик с почасовой оплатой. «Он не хочет меня на самом деле, а мне надо по-настоящему», — что-то такое я от нее услышал.

— И ты остался?

— Остался, — Антон поднял взгляд, посмотрел на меня в упор. Жесткий, злой, прямолинейный. — Я хотел ее так, что готов был и на дуэль, и дышать не мог, и с ума сходил. Умер бы, если бы попросила. Я остался, а утром проснулся один… и с пачкой денег на тумбочке.

— Бедный мой, — я обошла стол, обхватила его щеки ладонями, склонилась, касаясь лбом его лба.

Короли мечей редко способны на истинное безумство, но если уж слетают с катушек — то основательно.

Страшное зрелище: рационал, утративший контроль над своими эмоциями.

Он накрыл мои ладони своими. Я ощутила запах его дыхания, аромат туалетной воды.

— Больше всего на свете, — проговорил Антон глухо, — я боюсь, что когда-нибудь меня накроет так снова. Это жалко, и больно, и невыносимо. Лучше уж условная Инна — безопасный вариант.

— А я?

Оно само как-то вырвалось, клянусь вам! Я не хотела его провоцировать, не сейчас. Сейчас хотелось его жалеть, да что-то не срослось.

— Ты?

Ох, сколько гнева!

Я отшатнулась — но поздно.

Он поднялся на ноги, сверля меня тяжелым, взбешенным взглядом. Отступая, я ударилась бедром о стол, зашипела, застыла. Стало страшно и захватывающе. Как в клетке со львом, если у тебя отвалился инстинкт самозащиты.

— Так как далеко ты готова зайти? — спросил он, обхватывая меня за талию. Вторая рука легла мне на шею. Фиксация.

Можно было ведь еще отступить!

Он бы услышал меня.

Но вместо этого я подалась вперед и поцеловала его.

А он ответил на поцелуй — почти грубо, почти свирепо.

Но все-таки немного, самую капельку, нежно. Как будто в последнюю секунду сбавил скорость.

У обоих срывалось дыхание, а у меня еще отказывали и ноги, и все остальные органы.

Как будто я пробежала марафон, и все еще бегу, и вот-вот умру от боли в груди.

Цепляясь пальцами за его свитер, я прижималась все плотнее, надеясь не хлопнуться в обморок.

Его губы спустились ниже — к подбородку и шее, к голому плечу, к ключице, и запоздалый страх все-таки скрутил мне живот.

Он же меня — или Мерилин? или нас обеих? или себя? — почти ненавидел сейчас.

Кого-то наказывал и что-то доказывал.

А под свитером — только трусики.

Беззащитность.

Безжалостность.

Нет, я не дернулась и не попыталась вырваться. Не сказала «хватит».

Просто окаменела.

Я не справлюсь с ним.

Не выдержу такого натиска. Слишком девочка, слишком неженка, а Антон не собирался мне поддаваться. Рука на груди. На бедре.

Безысходность.

Он отступил так резко, что я пошатнулась.

Усмехнулся, глядя в мое лицо — наверняка побелевшее.

— Мирослава, — проговорил очень тихо, очень спокойно, — не играй в игры, где не сможешь выиграть.

Я заплакала, и Антон бережно, утешительно прикоснулся губами к моему лбу:

— Береги себя, ладно?

И ушел, оставив меня собирать разбитое вдребезги сердце.

Римма Викторовна велела мне не принимать решений, пока я не увижу Алешу на репетиции.

И я поехала в его новый театр.

С классическим драматическим расставаться было грустно. Все-таки я там уже всех знала, а тут — пока никого.

Глупо, что театр располагался в торговом центре.

Глупо подниматься в него на эскалаторе.

Глупо проходить через зал, где продавались духи и одежда.

Глупо, что вместо швейцаров — сонная администраторша, вместо торжественных колонн — гипсокартон, вместо мрамора — ковролин.

Глупо, что такой маленький зрительный зал.

Все меня раздражало в этот день.

Дважды за утро я звонила Антону, а он дважды не взял трубку.

Я и сама не знала, что хочу ему сказать и что услышать. Просто хотелось убедиться: мы еще можем разговаривать друг с другом. Но, кажется, уже нет. От этого становилось пусто.

Устроившись в темном зале, я смотрела репетицию. Сначала бездумно, потерянно, а потом — все с большим изумлением.

Это ли мой потерявший интерес ко всему муж?

Он помолодел, похорошел. Подвижный, как ртуть, взаимодействовал с Риммой так, что искры летели. Огонь. Пламя. Порыв.

Пропал бесформенный тюфяк, вернулся — блистательный, талантливый, обаятельный Алеша, в которого я когда-то влюбилась.

Римма была права. Пьеса станет фурором.

Увидев меня, Алеша просиял.

— Ну наконец-то, — вскричал он вдохновленно. — Милая моя, ты вернулась. Тоха запретил тебе звонить, он сказал, что я тебя достал до печенок. Правда? Достал? Ведь нет же?

Он схватил меня за руки, потащил в гримерку, выгнав оттуда какую-то тощую девицу. Усадил на туалетный столик, осыпал поцелуями.

Я позволяла ему все и думала: если я сейчас разведусь — то больше никогда-никогда не увижу Антона?