Глава 27

Утром я проснулась от долгого звонка в калитку. Зевая, вышла на крыльцо и увидела аккуратную тетушку с целым ящиком чистящих средств.

— Привет, — сказала она деловито, — я Нина. Меня Антон прислал.

— Ага, — согласилась я, потому что бросила вчера уборку на середине, а сейчас на меня навалились усталость и апатия. — Проходите пожалуйста. Спасибо вам большое. Хотите кофе?

— Я сама приготовлю. Сделать вам что-нибудь на завтрак?

Мы прошли с ней на кухню. Нина и глазом не моргнула, увидев горы грязной посуды повсюду.

Антон говорил, что несколько раз в неделю к нему приходит волшебная фея, и мне было любопытно познакомиться с ней.

— Простите, — сказала я, — у меня и правда нет сил.

— Это ничего, — проворковала она успокаивающе, — это пройдет.

— Вы когда-нибудь уходили от мужа? — спросила я, пристраиваясь за стол.

— О, — она обернулась на на меня, лукаво улыбаясь. — Было дело. Это как с пластырем — надо срывать резко и быстро.

Наблюдать за Ниной было чистое удовольствие. Засучив рукава и повязав фартук, она делала все одновременно: поставила турку на плиту, вытерла со стола, взбила яйца, нашла молоко и сковородку.

Поставив передо мной кофе и омлет, она взялась за посуду.

Я подняла забытый на табуретке телефон. Три сообщения от Антона.

«Я дома. Один.»

«Из-за чего ты так сильно расстроилась?»

«Позвони, когда сможешь.»

Я читала их снова и снова, пока мои ресницы не слиплись от слез.

Алеша проснулся ближе к обеду, когда Нина уже закончила уборку и ушла, оставив за собой запах свежести и безупречную чистоту. Она даже посуду убрала обратно в кладовку.

Я так и сидела за кухонным столом, прислонившись спиной к стене и уставившись в одну точку.

Мой муж.

Большой ребенок.

Человек, недовольный личной жизнью своих бывших жен.

Беззаботный отец.

Блистательный актер.

Красивый мужчина.

Эгоистичный и безответственный.

Все, кем он являлся, не имело ни малейшего значения — потому что он не хотел от меня детей, а я по нему нисколечки не скучала.

Я жила без него пять дней в неделю, и каждый раз к субботе у меня портилось настроение, а к понедельнику оно улучшалось.

Говорила себе: «не хочу потерять Антона, поэтому буду с Алешей», но разве это не было огромным заблуждением?

Разве один мужчина должен быть с тобой для того, чтобы удерживать другого?

Когда я стала такой запутанной, такой трусливой, такой лживой?

Что сказала бы бабушка?

— Доброе утро, — помятый Алеша выпил три кружки холодного компота из холодильника, закусил остатками пахлавы и извлек большой кусок торта. Он даже не удивился тому, что в доме все убрано, не похвалил меня, не спросил, когда это я все успела.

— Доброе, — меланхолично согласилась я. — Может, позавтракаешь нормально?

— Торт — это отличный завтрак, — объявил Алеша, — лапочка моя, свари мне кофе, пожалуйста.

Я покорно встала, чтобы выполнить его просьбу. Внимательно наблюдая за тем, чтобы кофе не убежал по своему обыкновению, сказала как можно увереннее:

— Алеша, давай разведемся.

Звякнула ложечка о блюдце.

— Мирослава, ну что за детские выходки, — сказал он раздраженно. — Думаешь, я не видел, с каким недовольным лицом ты проходила весь вчерашний вечер? Да на тебе же написано просто было, что ты не рада гостям! Это было ужасно неловко, знаешь ли. Как я буду смотреть в глаза коллегам? Они подумают, что моя жена — мегера.

— Ты сейчас отчитываешь меня? — поразилась я и посмотрела на него — не шутка ли?

Разумеется в эту минуту мой кофе с торжествующим шипением вырвался из узкого горлышка и разлился по белоснежной плите.

Сердито швырнув турку в раковину, я схватилась за тряпку.

— Сам вари себе кофе, — сказала отрывисто, — ну или заведи себе пятую жену для этих целей.

— Пять жен — это уже Синяя Борода какой-то, — пробормотал Алеша обескураженно. — Мирослава, у меня и без тебя голова болит. Слушай, может мне в баню сходить? Авось и полегчает.

— Баня остыла.

— Ну подкинь в нее дров.

Охохохонюшки, и как это предыдущим женам только удалось развестись с ним?

— Алеша, — произнесла я, памятуя о том, что терпение — это добродетель, — я на полном серьезе, тщательно все обдумав, и без всяких колебаний ухожу от тебя.

Наконец-то он сфокусировался на моих слов. Нахмурился, соображая.

— Ладно, — протянул он с величайшей неохотой, — если тебе так приспичило, давай заведем ребенка. Из-за этого ведь весь сыр-бор? В общем, я догадывался, что женщина твоего возраста обязательно рано или поздно поднимет эту тему. С Сашей все то же самое было. Но, между нами говоря, она выбрала себе совершенно никчемного кавалера.

— Вот спасибо, но нет. Дело не в ребенке, Алеш, и не в чем-то еще. Просто я не люблю тебя, извини. Вернее, люблю, но не хочу. Прости, я правда не знаю, как говорить такое. Мне очень-очень-очень сильно жаль.

И только тогда его проняло окночательно.

— Мирослава? — недоверчиво выдохнул он.

Так хотелось обнять его, но Нина велела срывать пластырь быстро.

Антону я смогла позвонить только ближе к вечеру. Лежала, укрывшись бабушкиной телогрейкой и разглядывала плюшевого оленя на ковре.

— Алеша только ушел, — сказала я без всякого выражения. От разговоров у меня голова взрывалась.

— Ты разводишься? — также невыразительно спросил Антон.

Ах, эта фея клининга. Быстро она распространяет новости.

— Что будет с Алешей после развода?

— Вероятнее всего, он женится снова.

— Что будет со мной после развода?

— Боюсь, что ты будешь чувствовать себя очень одинокой.

— Что будет с тобой после развода?

— Я так и останусь тайным любовником.

Я положила трубку, не прощаясь.

Ощущение неправильности происходящего не покидало меня.

Очевидно, мало было оставить одного Алешу.

В понедельник я поехала в магазин тканей, где долго бродила между стеллажами, выбирая.

Мною овладело ледяное спокойствие, будто я покоилась на дне океана, куда не доносилось ни звуков, ни суеты суши.

Странное это было ощущение — перестать быть чьей-то женой. И вот ты больше не обязана ни о ком заботиться и ни о ком думать, только о себе самой.

Все твои решения, все твое будущее больше никому, кроме тебя, не принадлежат.

Я не отвечала на звонки и сообщения, в то время как Алешина семья будто взбесилась. У меня были пропущенные от Риммы Викторовны и бледной Лизы, три покаянных послания от Саши, которая считала себя виновницей произошедшего, даже Олег и Арина что-то написали, вот уж неожиданный поворот событий.

Прощай, Мирослава, возлюбленная блистательного Алеши.

И снова здравствуй, отшельница, которая живет на окраине в окружении цветов и грядок. Пройдет совсем немного времени, и про тебя все забудут.

С объемным тюком ткани я доехала до ЗАГСА, чтобы написать заявление на развод.

Логичнее было поступить наоборот, но ткань почему-то добавляла мне уверенности.

В среду я надела новое длинное платье — ну знаете, в стиле пастушки. Трепетные цветочки по светлому фону. Закрутила кудри, хоть это и было довольно хлопотливо, тяжелые волосы требовали огромного количества фиксатора. Розовая помада цвета невинности и белая пушистая кофта.

Долго крутилась перед зеркалом, пытаясь найти в себе черты разбитной разведенки.

Но видела только ломкую-тонкую молодую женщину, уже успевшую выхватить у солнца свою порцию загара.

Бессонные ночи мучительных размышлений наложили тени под ставшими глубокими, как колодцы, глаза. Скулы и подбородок обострились — аппетит пропал безвозвратно.

Увы, я подурнела за последние дни, но вовсе не из-за Алеши, а из-за того, что собиралась сделать сегодня.

Великие конспираторы, мы с Антоном старались нигде не показываться вместе, ну в пределах нашего города. Поэтому в похоронном бюро меня давно не видели, однако никто не спросил, кто я такая и зачем пришла. Миновав торжественный зал, я немного постояла в узком коридоре, кусая губы, а потом негромко постучала в дверь.

— Входите, — крикнул Антон.

Он лихо считал на калькуляторе и не сразу поднял голову, что дало мне несколько минут, чтобы полюбоваться его макушкой.

Но чего уж там тянуть.

— Привет, — я подошла к его столу и принялась доставать из сумки: портновский метр, карандаш, блокнот, распечатку с инструкцией из интернета. — Вряд ли ты согласишься снять брюки, но с пиджаком расстаться все же придется.

Что примечательно — Антон не стал задавать никаких вопросов. Резко вскинув взгляд, он в одно мгновение будто просканировал меня всю, в полный рост, а потом молча встал и стянул пиджак, кинул его на спинку кресла и прошел в центр своего кабинета.

— Ты со мной не разговариваешь? — уточнила я на всякий случай. А то он оставался единственным из всего семейства, кто за последние дни не позвонил и не написал.

— Ты всегда знаешь, где меня найти, — сдержанно напомнил он. — Если не выходила на связь, — значит, хотела побыть одна. Так?

— Может, и так, — я сняла кофту и положила поверх его пиджака. Запоздало подумала, что на ворсе останутся пушинки, но не стала убирать. С портновским метром подошла к Антону и не удержалась, положила руку на его грудь. Скользнула ниже, погладила, одернула себя.

Можно ли так страшно соскучиться всего за несколько дней? Как же я выживу после?

— У тебя грустные глаза, — проговорил Антон и попытался притянуть меня к себе, но я легко шлепнула его по руке.

— Манекен, видите себя прилично, — сказала строго, — что еще за шалости.

Он вскинул брови, но послушался.

— Мирослава, — произнес со смешинкой, когда я приложила портновский метр к его плечу, — ты же понимаешь, что в этой конторе обычно снимают мерки исключительно с покойников?

— И чем ты хуже? — я сосредоточенно записала цифры в блокнотик.

Хмыкнув, он распружинил мою кудряшку и внимательно оценил, как она скрутилась обратно.

Покойники, по крайней мере, рук бы не распускали.

Двигаясь плавно и почти ритуально, я медленно делала замеры. Это могло быть прелюдией, но на самом деле было прощанием.

Антон уловил мое настроение, стоял неподвижно и, казалось, деревенел все больше, и вправду все более становясь похожим на манекен. Это было пугающе, знаете ли. К тому моменту, когда я присела на корточки, чтобы определить длину штанины, напряжение стало совсем невыносимым.

Потянувшись к блокноту, я выронила карандаш и вздрогнула от резкого звука, с которым он упал на пол.

— Что происходит? — резко спросил Антон.

Ничего не ответив, я с таким остервенением попыталась засунуть блокнот в сумку, что он даже порвался.

— Мирослава?

— Я сошью тебе хороший костюм, правда, — начала я, и мой голос истончился, сорвался. Набрав полную грудь воздуха, начала сначала: — Почему ты заказываешь себе такие мешковатые…

И снова не смогла договорить.

Мямля.

Антон поднял карандаш и протянул его мне. Моя рука так сильно дрожала, что это выглядело ужасно неврастенично. Разозлившись, я швырнула его на стол.

— Послушай меня… — почему я тряслась в сто раз сильнее, чем когда бросала целого мужа? — Ты наденешь мой костюм и выберешь себе самую красивую женщину в городе. Ты не должен оставаться ничьим тайным любовником. Ты должен жить открыто и счастливо, понимаешь?

— Понимаю, — скучным голосом согласился Антон и отвернулся. — Ты решила бросить нас с Лехой оптом. К чему мелочиться, правда, милая?

Ох, как больно!

Надо просто быстрее сбежать, чтобы нареветься всласть в родном огороде.

Я кивнула, хоть он и не смотрел на меня, но голос меня уже не слушался. Взяв свою кофту, я допихала блокнот в сумку и направилась к выходу, ничего не видя перед собой.

В голове отрывочными завихрениями кружились все трагические женские персонажи мировой культуры разом: от Клеопатры до Анны Карениной. А потом и земля закружилась, выдернув меня прямиком из финала «Госпожи Бовари». А прежде с землей такого никогда не случалось, разве что в далеком детстве, когда Гамлет Иванович подкидывал меня в воздух.

Не сразу удалось сообразить, что это Антон подхватил меня на руки вместе с кофтой, сумкой и многочисленными книжными страдалицами.

Мы были одного с ним роста, и таскать меня — не самое полезное для спины занятие, учитывая, что Антон мало походил на атлета.

Испуганно притихнув, я даже втянула живот, чтобы меньше весить, но вряд ли это так работало. А потом земля вернулась на место, а вот Антон остался все также близко.

Мы оказались в кресле за его столом — вернее, это Антон в кресле, а я на коленях Антона.

Головокружительный кульбит.

— С ума сошел? — растерянно возмутилась я. — А если грыжу заработаешь?

— Где твои жестокость и эгоизм, которые так нравились мне? — вопросом на вопрос ответил Антон. И, — ой-йе— давненько в его голосе не звучало таких злобных интонаций.

— Я довела тебя до мазохизма? — печально поинтересовалась я.

Он отнял у меня сумку и бросил ее на стол. Туда же полетела и кофта.

Лишившись всей своей поклажи, я пообещала себе: еще пару секунд, не более — посижу себе спокойненько. Антон ведь так вкусно пах и был таким удобным.

— Хуже, — он откинулся в кресле, заложив руки за голову. Не удерживал, как будто точно знал, что меня словно приклеили. — Ты довела до мазохизма себя. Что за сцену умирающего лебедя ты тут разыграла?

— Умирающий лебедь — это не сцена, а хореографическая миниатюра, — пробормотала я себе под нос, глубоко уязвленная. Я тут! А он!

Вот и старайся во благо других людей, никаких аплодисментов и благодарностей.

Между прочим, я несколько дней собиралась с духом, чтобы совершить возвышенный акт самопожертвования во имя светлого будущего Антона. И у меня почти получилось — еще несколько метров, и я красиво бы покинула его, усыпанная ослепительным сиянием своего вееликодушия.

Антон насвистел — довольно точно и довольно насмешливо — всем известную мелодию Чайковского, правда, почему-то из танца маленьких лебедей. Я невольно фыркнула, уж очень она не подходила пафосу моменту, а потом, опомнившись, скорбно нахмурилась.

— Мирослава, давай все сначала. Тебе нужно побыть одной и все обдумать?

— Угм.

— Ты хочешь расстаться со мной?

— Угм.

— Ты хочешь остаться со мной?

— Угм.

Что?

Погодите-ка.

Да, кажется, он меня совсем запутал.

— Какие иезуитские экспресс-курсы ты закончил? — спросила я подозрительно.

Его глаза весело блеснули.

Обратный процесс перетекания из манекена опять в человека начался, и от этого невероятным образом в меня саму будто вливалась энергия. Теплая-теплая. Солнечная-солнечная.

Плохое настроение, так долго грызущее мою печень, как ветром сдуло.

Ну, привет, игривая и самым неожиданным образом возбудившаяся Мирослава.

Я повернулась так, чтобы лучше видеть его лицо. Привычно пощекотала его под подбородком. Утро. Щетина появится после четырех часов вечера. Плюс-минус.

— Думаешь, ты тут самый хитрый? Но не получилось ли так, что ты надул сам себя? — вкрадчиво спросила я и вдруг лизнула верхнюю губу Антона. Не думайте, что это только его застало врасплох, для меня такой поступок тоже стал сюрпризом.

— Каким образом, Мирослава? — тягуче, бархатно, очарованно прокатал мое имя-карамельку на языке Антон.

— Я ведь открыла для тебя все двери на свободу, не так ли? Ты мог уйти и не оглядываться. Без сожалений и чувства вины.

— Позволь уточнить, — Антон расстегнул верхнюю пуговку воротника-стоечки на моем платье. — Неужели эта дверь уже закрыта? Неужели я опоздал?

— Боюсь, что ты слишком нерасторопен, сладенький.

Еще одна пуговка из шести.

Я опустила глаза на его издевательски застывшие возле третьей пуговицы пальцы.

— Нерасторопен?

— Очень медленный.

— Как ты можешь так быстро передумать? — ах, какие искорки в его глазах. Ах, какие звездочки.

Забыв про игры и про все на свете, я прильнула к Антону с поцелуем, нежным-нежным и сахарным-сахарным.

Лучше бы нам было закрыть предварительно дверь, конечно.