Глава 32

Утром Антон ушел на работу, а я все никак не могла проснуться, ворочалась с боку на бок. Первая клиентка намечалась только с обеда, и можно было себе позволить немного побездельничать, да только опять так тошно стало, невыносимо.

Измучившись от нахлынувших переживаний — без Антона не было нужды притворяться сильной и веселой, — я все таки написала богической Римме, спросив, как там Алеша.

Потом с трудом встала, ощущая себя разбитой и уставшей.

Наполовину разобранный чемодан так и стоял в углу спальни, я присела перед ним, откинув крышку.

Ворох футболок, носков и трусов. Несколько джемперов. Рубашки. Галстуки.

Вообще, я хотела все это разложить-развесить, но вдруг всхлипнула, набрала целую охапку пахнувшего стиральным порошком и кондиционером барахла, и рухнула с ним на кровать, уткнувшись носом в мягкий пуловер.

Вы бы отвернулись сейчас — ни к чему вам смотреть на потерянную женщину, плачущую в мужские шмотки. Это довольно жалкое зрелище.

Зазвонил телефон.

— Как Алеша? — яростно спросила Римма. — И ты еще смеешь спрашивать! Такой позор на весь город!

— При чем тут город? — растерялась я.

— Ты серьезно не знаешь? Как такое может быть? Я пришлю тебе ссылку.

Ссылку? Какую еще ссылку?

Похолодев, я рывком села, откинула волосы с лица и с наползающим ужасом кликнула по сообщению.

Это была страничка театра в соцсетях — обсуждение Алешиного спектакля. Я пролистала вниз, торопливо бегая взглядом по восторженным отзывам, и увидела наконец.

«В последнее время исполнитель вялый и неубедительный, фальшь чувствуется в каждом слове, каждом жесте. Впрочем, неудивительно, что он не в форме: учитывая, что молодая жена внаглую ходит налево», — написал некий пользователь по имени Ваня Иванов.

И прикрепил фото. Оно было не слишком хорошего качества, но я разглядела: мы с Антоном целовались на фоне огромного панорамного окна.

Театр в торговом центре. Премьера. Межлестничье. Тусклое освещение.

Снято было сбоку и сверху, лица было видно плохо, но Алеше не составило бы труда узнать свою жену и брата, а также сообразить, когда именно был сделан снимок.

В вечер его триумфа.

Ниже в комментах разверзся ад. Преданные поклонники Алеши сыпали проклятиями в мой адрес, кто-то ехидно писал о том, что нечего старикам жениться на молодых шалавах, кто-то искренне жалел любимого артиста, кто-то требовал удалить ветку обсуждений, кто-то обещал в качестве поддержки купить билеты на все спектакли, кто-то шутил о распущенных нравах бомонда.

Телефон зазвонил снова.

— Теперь ты довольна? — ядовито спросила богическая Римма. — Ты не только разрушила Алеше жизнь, но и превратила его во всеобщее посмешище. Ты представляешь, сколько слухов, сплетен и насмешек теперь в театре? А его поклонники? А репутация?

— Откуда? — непослушными губами только и смогла прошептать я.

— Кто-то из театральных. У Алеши полно завистников, а тут и премьера на носу, и третий спектакль под него собирались ставить… Не все обрадовались, когда к нам перешел такой известный и талантливый артист. Все творческие коллективы — это клубок змей, — завершила она с ненавистью.

— Что теперь? Ну, с театром…

— Пока мне удалось добиться трех недель отпуска для Алеши, но это все очень сложно. У нас замкнутая экосистема, если кто-то выпадает из обоймы, то надо искать замену, менять репертуар, все летит к чертям, у всех куча проблем… Мне действительно интересно, как ты собираешься жить дальше, — вдруг перебила сама себя Римма с безжалостностью тигрицы, защищающей детеныша. — Сможешь смотреть на себя в зеркало без омерзения?

— Мне жаль, — только и смогла выдохнуть я и повесила трубку. Отправила Антону ссылку и снова упала на кровать, сглатывая редкие слезы.

Даже на то, чтобы как следует прореветься, у меня не было права.

Антон ответила через несколько минут.

«Это же официальная страница театра. Какого черта они до сих пор не удалили обсуждения, у них есть права администрирования. Кстати, ты помнишь, что вечером я поеду к Лехе? Не теряй меня».

Иногда он бывал таким черствым!

Ничего не ответив, я снова зарылась лицом в его пуловер.

Повешенный. Смерть. Страшный суд.

Клиентка взглянула на карты и перепугалась.

— Все очень плохо?

— Ничего плохого, — возразила я безжизненно.

— А выглядит так себе, — не поверила она.

— Ваша жизнь выходит из режима ожидания. Смерть — это окончание важного жизненного этапа, но и начало нового тоже. Вас ждут великие перемены, перемены закономерные, перемены давно ожидаемые. И пусть порой довольно болезненные, но это определенно движение вперед. Примите все без сожалений. В таро вообще не плохих и хороших карт, — добавила я, видя, что она все еще напугана. — Случаются предупреждения о непростых периодах, но разве это не то, что мы называем жизненным опытом?

Клиентка неуверенно улыбнулась.

Я опустила глаза, разглядывая карту, на которой архангел трубил в трубу судного дня.

Все лишь опыт, Мирослава, а не конец света.

Кто бы еще верил этим гадалкам.

Ближе к восьми часам вечера Антон написал, что останется ночевать в городе.

Я как раз разглядывала пузырек с пустырником, размышляя, поможет ли он мне от желания выть на луну, или мне понадобится что-то более действенное вроде серебряных пуль.

Прочитав сообщение, я все-таки тяпнула пустырника, покружила по дому. Вы когда-нибудь видели диких лис в зоопарке? Помните, как они мечутся по клетке, не находя себе места? Тогда вам не сложно представить себе мои хаотичную беготню.

Антон возненавидит меня, — рано или поздно, так или иначе. Никто не сможет любить женщину, с которой будут связаны такие постыдные воспоминания. Все нежное, трепетное, страстное окажется погребенным под бесконечным чувством вины.

Перед поломанным Алешей.

Но даже если и так, то пусть это случится не сегодня. Если я останусь на всю ночь одна в этом доме — то с утра вы обнаружите спятившую старуху с седыми, как лунь, волосами.

Решившись, я лихорадочно вызвала такси и отправилась к Антону на квартиру, как была — в халате и домашних тапочках.

У меня давно были ключи, также, как и у него от моего дома.

Я несколько раз позвонила по дороге, но мне никто не ответил.

О чем они разговаривают с Алешей?

Получается ли у них вообще разговаривать?

Получится ли хоть когда-нибудь?

То, что Антон решил ночевать в городе, это ведь хороший знак?

Значит, беседа затянулась настолько, что ему будет проще остаться у себя, чем тащиться в такую даль?

Я просто спокойно подожду его.

Так ведь можно сделать?

В квартире было темно. Замерев на пороге, я позвонила еще раз — телефон тихо завибрировал, подсветившись, на столе кухни-гостиной.

Антон был дома?

Я тихо миновала коридор. Толкнула дверь спальни.

В неясных огнях уличного света Антон казался неподвижным манекеном. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и рядом с ним стояла бутылка. Тоскливо пахло коньяком, и я вдруг оробела.

— Извини, — пролепетала испуганно. — Ты хотел побыть один, а я ворвалась. Прости, я немедленно…

— Мирослава, — тихо позвал он, повернув ко мне голову. Его лица не было видно, но мне хватило и голоса: усталого, несчастного. — Ты можешь остаться?

Упав перед ним на колени, я обхватила руками его голову, прижимая к груди. Укачивала, что-то бормотала, гладила и целовала.

Один нервный срыв на двоих. Бывает.

Пробуждение наступило с головной болью, а я ведь даже не пила. Зато много плакала.

Мне понадобилась минута, чтобы сообразить, где я и что я.

За стеной с кем-то разговаривал Антон.

Часы показывали семь тридцать утра. С кем можно трындеть в такую рань?

Поправив халат и кое-как пригладив волосы, я осторожно выглянула из спальни.

Антон жарил яичницу и болтал по телефону, зажав плечом трубку.

— Только нормальное помещение… Ну в центре… Стоянка, да…

— Доброе утро? — неубедительно предположила я.

Он сбросил звонок, оглянулся, улыбнулся.

— Кофе?

Ой-ей. Вечером не было видно в потемках, зато сейчас полюбуйтесь только: губа разбита, под глазом фингал. Кажется, братская встреча удалась на славу.

— Кофе, — согласилась я, — у тебя молоко хоть есть?

— Сгущенка сойдет?

— О, да.

Антон поставил передо мной тарелку с завтраком, перегнулся, аккуратно коснулся губами моих губ. Он уже успел принять душ, выглядел бодрым, свежим и энергичным. За одну злосчастную ночь умудрился восстать из пепла.

— Ты понимаешь, что примчалась ко мне в халате? — спросил он весело.

— Только в такси и поняла.

— Так сильно соскучилась?

— Просто отвыкла спать одна.

— Это хорошо, — он улыбнулся шире, поморщился от боли в губе, но продолжил улыбаться. — Это очень хорошо.

— Ты меня пугаешь, — сообщила я озадаченно.

Антон еще немного посновал по кухне, досервировывая стол, а потом сел напротив. Уставился на меня, блестя глазами.

— Ну что? — поторопила я его. — Чему мы так радуемся, можно узнать? Кажется, Алеша спустил тебя с лестницы.

— Еще как спустил. Но это совершенно неважно. Я покупаю им с Риммой театр.

— А? — рот распахнулся варежкой. — Как это?

— Ну, выкуплю помещению, сделаю ремонт, оплачу оборудование. Римма как раз села рисовать смету, она женщина расчетливая, хладнокровная. Леха-то точно не способен к административной деятельности, поэтому я и привлекаю его первую жену как совладельца.

— Но это наверное дорого — вдруг взять и ни с того ни с сего стать Карабасом Барабасом?

— Скорее всего. Я выставил на продажу эту квартиру. Да все равно не хватит, — он на мгновение задумался, потом дернул плечом и принялся за еду. — Влезу в кредиты, не впервые же.

— Подожди, — взмолилась я, не успевая за ним. — Что?

— Что? Я все равно собирался переезжать к тебе. Примешь меня нищего и бездомного, Мирослава?

— Ты собираешься ко мне переехать? Насовсем? Навсегда? Со всеми вещами? — переспросила я, чувствуя головокружение.

— Не хочешь? — растерялся он. — Ах да, сгущенка же! Подожди минутку.

Он вскочил, захлопал дверцами шкафчиков, нашел нужный пакет, обернулся.

Я положила вилку, обошла стол и отобрала у него сгущенку. Швырнула ее, не глядя, куда-то в сторону.

Антон следил за мной настороженно, не в состоянии понять реакции.

Кажется, он был готов ко всему. К сердцу прижмет, к черту пошлет, плюнет, поцелует, ну, вы понимаете, да?

Что-то нашло на меня — темное, яростное, жадное. Ухватив в кулак его футболку, я притянула Антона к себе, лицом к лицу. Синяк под глазом наливался фиолетовым.

— Если посмеешь передумать, — хрипло пригрозила я, — если только посмеешь не переехать!

Он выдохнул — с облегчением. Прижал мою голову к своему плечу.

Я дышала его запахом, дышала, дышала.

В груди медленно раскручивались узлы, которые вот уже несколько дней причиняли тянущую боль.

— Ну вот и договорились, — Антон за руку вернул меня за стол, поцеловал в макушку. — Завтракай уже спокойно. Мы же вчера не ужинали. У меня желудок к спине прилип. Правда, — он вздохнул, — может, не от голода, а от страха. Ну вдруг ты меня не пустишь.

Я показала ему кулак — кто его не пустит? Что за разговоры такие?

— Но, Тош, — теперь, когда стало понятно, что Антон никуда от меня не денется, способность мыслить неохотно восстанавливалась. — Ты думаешь, Алеша примет этот театр?

— Ну, не сразу, — что-то прикидывая в голове, ответил он. — Через некоторое время. Ему просто деваться некуда — из русской драмы он вырос, а в экспериментальном театре не прижился. Директор ведь видел всю эту грязь в комментах, видел, и ничего не удалял, пока я ему судом не пригрозил. Других вариантов в этом городе для Лехи нет.

— Зачем они вообще его взяли?

— Главреж давно на Леху глаз положил, да и Римма настаивала. А вот остальной гадюшник… Плевать на них. Режиссера Римма с собой заберет, остальных Леха сам подберет — сколько актерских курсов он провел? Сколотят новый молодой коллектив. Денег эта затея, конечно, не принесет, искусство вообще не про деньги, но зато все будут при деле.

— Он тебя все равно не простит.

— Ну разумеется. Впрочем, я далек от идеи христианского раскаяния, а вот идея с покупкой индульгенции кажется мне весьма здравой, — Антон ухмыльнулся.

Он был человеком действия.

В любой непонятной ситуации ему нужен был четкий план и поэтапное его исполнение.

Страдания ради страданий не казались ему привлекательным времяпровождением.

— У меня есть просьба, — сказал Антон, подбирая сгущенку.

— Угу. Наверное, пришла пора убрать бабушкины вещи. Тебе понадобится место.

Перемены. Перемены.

Необратимые.

Долгожданные? Вовсе нежданные?

— Это как хочешь, — вернувшись за стол, он протянул руку, поймал мою левую ладонь. — Ты не могла бы взять меня с собой, когда поедешь к отцу в следующий раз? Не оставайся одна в такие важные моменты.

— А я поеду?

— А разве нет? Все равно ведь не утерпишь.

— Возможно, но пока мне вообще не до этого.

— С чего бы это? Чем таким неотложным ты занята? Угрызениями совести? А смысл?

— Ну, — я помялась. — Разве люди не должны терзаться после того, как совершили что-то ужасное? Разве не это признак морали?

— Посмотри на происходящее с другой стороны, — предложил Антон с улыбкой. — Если бы мы с тобой не были такими похотливыми мерзавцами, хрен бы Леха получил собственный театр. Кроме того, мы создали ему такую рекламу, что количество подписчиков его личной страницы увеличилось втрое.

— Тебя послушать — так он нас еще и благодарить должен, — усмехнулась я.

Яичница показалась необыкновенно вкусной, а кофе со сгущенкой и вовсе волшебным.

— Это вряд ли. Но Леха великодушно снизойдет до театра, точно тебе говорю. Все наладится, Мирослава, — заверил он меня. А я взяла и поверила.