Глава II. Железная дорога

Уже через час мы садились в поезд. Ваня плакал, мама от него не отставала. Папа глядел на вагон из-под насупленных бровей, но его грозный вид не мог утаить от моих глаз плохо скрываемой растерянности.

Я в беспокойстве поминутно пересчитывала багаж, суетливо заглядывала под рукав, где прятались часы, и мысленно молила время бежать чуть быстрее. Не переношу тягостные минуты расставания.

А ещё меня всё больше одолевал страх неизвестности.

Чего ждут от меня там, в деревне со странным названием Непорочное?

И зачем мне в этом Непорочном икона?

И почему Ваня едет со мною?

Я практически ничего не решала. Другие сделали всё за меня. Я боролась с чувством досады и всепроникающим и разрастающимся ощущением себя игрушкой в чужих руках.

Ну, ничего. Они меня плохо знают. Вот приеду на место. Осмотрюсь. Тогда поглядим, кто кого.

Проводник, дюжий увалень в засаленной униформе, долго и бессмысленно глядел в наши билеты, потом на меня ниже шеи и, наконец, позволил нам подняться в своё маленькое передвижное царство.

Вагон оказался купейным. Наше купе располагалось в самой его середине. Две наши соседки, женщины в летах, средней упитанности и безудержной говорливости, бурно приветствовали нас на смеси русского и украинского языков.

Ванечку тут же усадили к окну, и, не обращая внимания на его скованность, принялись засыпать вопросами, тыкая пальцами за стекло на наших родных.

Я укладывала чемоданы и недовольно косилась на попутчиц. За каких-то пять минут они успели выведать о нас всё. Всё, что знал Ваня.

Да, партизана из него не получится. Меня удивило, что мой сын, который обычно не вольничает при посторонних, вдруг раздухарился. От его недавней скованности не осталось и следа. Реальные откровения сменились вымышленными, и украинкам пришлось выслушать пару страшных историй о школьном чердаке. Я боялась, что старушки посмеются над явным бредом, на ходу сочинённым ребёнком. Но они только ладошки складывали и возбуждённо повторяли: «Це ж трэба! Це ж трэба!».

Поезд тронулся. Мы интенсивно замахали руками. Мама и папа немного прошли по перрону, но быстро отстали. Я незаметно подтёрла слезу под глазом и присела в самый дальний угол купе.

Вот и началось наше неожиданное приключение. Мне хотелось на какое-то время остаться наедине, если не физически, то хотя бы мысленно. Да только соседки плевали на моё очевидное желание.

Допрос перекинулся с Вани на меня. Скоро выяснилось, что и я не гожусь для подполья. За ужином (вторым в этот день) я выболтала всю историю своей жизни. Как на духу и не приврала. Даже о Ванином отце было проронено несколько слов. А ведь клялась себе, не упоминать его ни при каких обстоятельствах. И на тебе, выплеснулась о сокровенном первым встречным. И Гестапо с их пытками не надо.

Аграфена Илинишна и Софья Сергеевна слушали мой рассказ, заталкивали в Ваню свои домашние заготовки и качали высокими причёсками, то ли удивляясь, то ли соглашаясь.

Время от времени Аграфена Илинишна окунала руку в сумку, выуживала оттуда старенькую замусоленную книжку со стёртым названием, быстро перелистывала её в поисках чего-то, а находя нужное, радостно восклицала и не на долго углублялась в чтение, чем меня и заинтересовывала, и одновременно вызывала досаду. Мне казалось, она ищет подтверждения моим словам, Что, конечно же, было чистым домыслом, так нетипичным для меня, склонной судить обо всём трезвее трезвого.

Спать мы легли в час ночи. Я заснула не сразу, долго ворочалась. Украинки и во сне не утихали - в тёмные стены мерцающего светом пробегающих за окном фонарей купе врезался зычный храп, который никак нельзя было сопоставить с двумя милыми женщинами в летах. Казалось, в узкое пространство тесной спаленки прокралось вздремнуть страшное чудовище о двух головах.

На следующий день мы общались с попутчицами, как с близкими родственницами. Слава Богу, теперь от меня требовалось слушать. Надо сказать, что напутствия соседушек, в которых я ни капли не нуждалась, меня не раздражали. Что странно.

Аграфена Илинишна гадала мне на картах. Я, относясь ко всему, как к увлекательной игре, спасающей от дорожной скуки, не возражала против карточных предсказаний, и с тихоньким жеманством похихикивала.

Не верила я в бредни с гаданием, спиритизмом и прочей чертовщиной. Сильно удивлялась, как это взрослые люди могут относиться серьёзно к таким вещам. Аграфена Илинишна от усердия аж язык высунула. Надо же. Счастливый брак обещает и не краснеет. Где они эти счастливые браки? Разве что в романах.

Когда Аграфена Илинишна наконец отстала от меня с картами и переключилась на чтение своей до дыр зачитанной книжки, её тут же заменила Софья Сергеевна. Мы погрузились в таинственный мир хиромантии, который для Софьи Сергеевны, как оказалось, не такой уж и таинственный.

- Ох. Як интересно. – Закудахтала старушка, заполучив мою ладонь. – Ты свои руки заповидай в інститут хиромантии. То-то там втишатся.

- А что, есть такой институт? – В тот миг у меня закралось подозрение, что мои новые подружки едут в Москву обследоваться на предмет психического здоровья.

Выудив из меня все подробности нашей с Ваней жизни, бабульки ни одним словом не обмолвились о целях своего путешествия. Всё что я знала о них, это их имена. И только. Вот их возьмут и в подполье, и в партизанский отряд.

- Конечно! – Взвизгнула Софья Сергеевна и уже тише добавила. – Правда, не официйный.

- Ясно. – Мне было ясно, что моим попутчицам срочно нужен врач.

В этот момент Аграфена Илинишна громко взвизгнула и, накрепко вцепившись в потрёпанную обложку своего чтива, приблизила его так близко к глазам, что ближе уже некуда.

Я сначала испугалась, потом попыталась прочесть название книги, но не нашла никаких признаков, указывающих на то, что оно когда-нибудь было. Ваня заинтересованно рассматривал читающую старушку и явно был не прочь ознакомиться с её книгой.

- Ты потрапиш до Пекла. – Увлечённо затараторила Софья Сергеевна, отвлекая мои мысли от Вани и Аграфены Илинишны.

Ванины глаза испуганно заморгали. Я сжала губы. Ну вот. Попёрло везение. Не успела отъехать от дома на каких-то пару километров и уже встретила комплект психов, свободно разгуливающих по поезду. Одна замуж выдала, другая в Ад определила. Надеюсь, они не опасны.

- Тебя будет мучить могутний демон. – Бабка закатывала глаза и воодушевлённо раскидывала руками по купе. – Дуже гарный.

Как мне остановить зарождающийся словесный понос о демонах и загробных мирах? Хорошо, что я работаю в библиотеке и умею неплохо разыгрывать сцены.

На моём лице вспыхнул неподдельный интерес. Но уже через минуту я прижала указательный палец к губам.

- Невероятно. – Моему дикому восторгу не было предела. – Больше ни словечка. Я не хочу знать. Будет неинтересно.

- Добре. Добре. - Софья Сергеевне заговорщицки мне подмигнула, завернула мою ладонь. – Чекай змин. Великих змин.

После обеда мы все единогласно решили вздремнуть. Храп старушенций не помешал Ванечке уснуть. Я же решила притворяться, на всякий случай, засунув руки поглубже под одеяло.

Не хватало ещё, чтобы мне их оттяпали для институтского музея. Мысли в моей голове кружились в бешенном хороводе, цеплялись друг за дружку и путались. Скорей бы Москва. Переживания по поводу странных соседок смешивались с тревогами насчёт предстоящего. Дом, семья, библиотека — всё стало расплываться. Я уезжала от прошлого и ничего не знала о будущем. Теперь для меня существовали только поезд, Ванечка и две полоумные старухи, хором исполняющие носовую рапсодию для полуночников. И что они за люди, эти наши попутчицы?

Мельком глянув вниз, я заметила книжонку Аграфены Илинишны, забытую хозяйкой на столике. Засунув поглубже совесть и прилагающиеся к ней атрибуты, я потянулась за манящим чтивом. Оказалось, что это вовсе не книга, а довоенный блокнот, исписанный корявым почерком.

Интерес мой мгновенно иссяк, оставалось только вялое любопытство, притупляемое неловкостью. Одно дело книга, другое - чужие, возможно сокровенные, записи. Я тут же захлопнула блокнот и положила на место.

Увы, непроизвольно я всё-таки прочла пару строк и теперь, стыдясь и журя себя за невоздержанность, углубилась в их обдумывание, всё больше убеждаясь, что они ни что иное, как бред сумасшедшего.

Ну, сами посудите, вот что я прочла:«…будь осторожен, как бы не повстречать тебе сынов Асторотовых. Ибо мало устоявших, а выживших и того меньше. Ловушка для разума сети их, слова их лживые смятение пробуждают, дух порабощают, волю сокрушают. Чёрное мнится белым, а белое становится тучи темнее. И не будет избавления застигнутому врасплох…»

Успокаивала только надпись внизу «Энциклопедия мифов», указывающая на то, что прочла я ни что иное, как цитату.

Но какую!

К чему она Аграфене Илинишне?

А что если весь блокнот исписан ей подобными? Слава Богу, что скоро мы навсегда расстанемся со странными бабками.

***

В Москву мы прибыли через сутки после отправления из моего родного городка. Вечерняя столица встретила нас туманом и слякотью. Один чемодан, что полегче, и частично опустошённую сумку с продуктами мне пришлось вручить Ване. Он настаивал, чтобы я ему дала два тяжёлых чемодана.

- Мама, ты забыла, я же твой рыцарь? Я должен тебе помогать. – Когда ему было пять лет, я затеяла игру в рыцаря и даму сердца, чтобы научить сына думать не только о себе, но и об окружающих.

Игра ему нравилась, да и мне тоже. Но сейчас, когда в моей голове непрерывно шумело от сменяющихся мыслей, она была более чем неуместна.

- Вот, потому что рыцарь и возьми вещи полегшее. А то надорвёшься, и тогда мне придётся волочить и чемоданы, и сумку, и тебя в придачу.

Мы попрощались с недавними спутницами, Ваня грустно, я — едва сдерживая радость.

Софья Сергеевна и Аграфена Илинишна горячо жали наши руки, бубнили что-то невнятное и идиотски улыбались. Слава Богу, им надо было бежать на электричку. Я облегчённо выдохнула, глядя вслед удаляющимся старушенциям.

Нам с Ваней предстояло переехать с Киевского вокзала на Ленинградский и сесть в Красную стрелу. На всё про всё оставалось три с половиной часа.

Не стану пересказывать, как пересекши здание вокзала, мы выбрались в пасмурный город. Как я крутила головой в поисках буквы «М», а найдя её, не испытала облегчения.

Московское метро напомнило мне гигантский лабиринт. Я долго таращилась на схему, стараясь и Ванятку не выпустить из виду. Так ничего и не поняв, я обратилась к проверенному способу, спросила у первого прохожего с более менее приветливой физиономией. Улыбчивая внешность выбранной девушки оказалась обманчивой, она мне нагрубила. Слава Богу за нею шёл молодой человек, он слышал мой вопрос и задержался, чтобы растолковать нам с Ваней, куда идти и на что садиться. Поблагодарив вежливого москвича, мы нырнули в переход, который выходил на нужный нам подземный перрон.

Москва мне не понравилась и осталась в моей памяти тёмными контурами зданий с размытыми пятнами светящихся сквозь туман окон, бегущими невесть куда людьми, лица которых казались каменными от нечеловеческого напряжения.

У Вани сложилось противоположное моему мнение о столице. Чёрные глазёнки моего сынишки пылали восхищением, жадно вбирая в себя окружающую нас обстановку. То-то будет что потом друзьям рассказывать. А ещё, если по собственной своей традиции добавит небылиц, то и вовсе роман получится.

Красная стрела показалась нам королевским экспрессом. Одетый с иголочки проводник, белый шарфик которого почему-то напомнил мне Шерлока Холмса, расплёскивался в любезных приветствиях. Даже подсадил нас с Ванечкой на первую ступеньку и помог затащить вещи в коридор. Наверное, если б от него не требовалось встречать остальных пассажиров, он непременно довёл нас до мест, указанных в билетах. Мы шаркали по ковру и дико озирались по сторонам. Никогда не видела, чтобы в коридоре купейного вагона между окнами красовались живые цветы в изящных горшочках. Ковры на полу ещё не успели утратить свою ворсовитость и яркость. На столиках в симпатичных блюдечках поблескивали слюдяными боками изысканные чашечки. В изголовьях полок-кроватей торчали ночные лампы. Среди всего этого великолепия я чувствовала себя неотёсанной деревенщиной, выскочившей из леса.

Ваня первый нашёл золотистый номер нашего купе. Заглянул внутрь и шарахнулся в мою сторону явно перепуганный.

- Ты чего, рыцарь? – Я кисло улыбнулась, понимая, что в таком чудесном вагоне можно испугаться только своего нелепого отражения в зеркале, никаким боком не отвечающего шикарности окружающей обстановки.

Пройдя в купе, я, однако, тоже вздрогнула, осознавая, что поторопилась с выводами. Но я не испугалась, а скорее смутилась. Нашими новыми соседями оказались здоровенный, звероподобной наружности, негр с квадратной головой и невероятно красивый китаец (и предположить не могла, что среди китайцев бывают вот такие совершенные образчики человеческой расы) с чёрными волосами до плеч и миндалевидными глазами, совсем не узкими, скорее напротив.

- Здравствуйте. – Я постаралась улыбнуться самым лучезарным образом, догадываясь, что Ванино необоснованное бегство уже могло оскорбить юношей.

- Здрастите. – Китаец растянул губы, глаза его блеснули искренними симпатиями. И я почувствовала, как мои щёки вспыхнули.

- Привет. – Хрипло и без акцента отозвался негр, показывая жёлтые клыки и тем самым живо напоминая мне, что каннибализм на Земле ещё не полностью изжит.

- Ванечка, что ты убежал? – Я, винясь, пожала плечами, - он у меня очень стеснительный. - Пришлось хватануть Ванятку за плечо и силой впихнуть в купе. Мой сынок старался не оборачиваться спиной к иностранцам и не сводил своих перепуганных чёрных глазищ с африканца.

Мы сели. Поезд тронулся. Невесть откуда взявшийся второй проводник принёс чай в, на удивление, большом фарфоровом чайнике. Стараясь уследить за челюстью, которая упорно норовила сползти вниз, я наблюдала, как темноватая жидкость наполняет чашки.

Вошёл ещё один, уже знакомый, проводник улыбнулся нам с Ваней, обдал китайца недобрым взглядом, полностью проигнорировал африканца.

На столе появились сахарница и четыре ложечки в блюдце. Моё подчёркнуто не удивлённое лицо мелькнуло в зеркале, когда закрылась дверца за удаляющимися проводниками.

Боже, ну и рожа!

Такого щенячьего восторга не бывает даже у щенков. Наверное, проводники сейчас катятся со смеху.

Надо сказать, что все три моих соседа принимали чудеса, происходящие вокруг нас, как должное. Ванечка в своём сознательном возрасте путешествовал впервые, откуда ему знать, что обшарпанные вагоны и полупьяные проводники явление куда более распространённое, чем то великолепие с щеголеватыми и предупредительными хозяевами вагона и умеренно дозированным лоском, в котором мы сейчас пребывали.

Иностранцы, определённые случаем в наши попутчики, вероятнее всего, были завсегдатаями в Красной стреле. Хотела бы я посмотреть на их лица, когда они попадут в какой-нибудь не скорый поезд местного значения.

Я выложила на стол печенье нескольких видов, Ванечка большой любитель этого удовольствия. Китаец разломил тульский пряник с глазурованными краями и верхушкой, негр водрузил в середину стола видавший виды пакетик с какими-то диковинными фруктами, похожими на груши.

- Мали. – Китаец протянул мне руку.

- Любовь. – Я приняла рукопожатие, но отчего-то густо покраснела. Изящные ручки Мали оказались на удивление тёплыми. Мне даже показалось, что во время касания в тело полилась какая-то новая энергия. Хоть бы не влюбиться.

Мали на миг оторопел, вероятно, соображая, что я имела ввиду. Но скоро понял, что в данном контексте означает слово «Любовь» и просиял.

- Какое цудесное имя. – Акцент ему очень шёл.

- Августин. – Пробасил чернокожий великан, и не думая подавать мне руку, что меня страшно обрадовало. Кто знает, какие микробы могут обитать на таком странном человеке.

- А цто это за юноса едет с нами? – Мали потянулся к Ванятке. Я боялась неадекватного поведения со стороны моего, всё ещё напуганного, сынишки. Но, похоже, Мали удалось растопить сердце недоверчивого мальчика.

- Иван. – Ваня вцепился в руку китайца и опасливо зыркнул на Августина. Но того ребёнок не интересовал.

Мы потягивали чай, заедая печеньем и пряником. Фруктами Августина угощался только Августин. К нашим с Мали лакомствам он даже не притронулся. Я не слишком переживала по этому поводу. Неприятная личность этот Августин и «груши» его имеют несъедобный, ядовитый вид.

Скоро в дверь постучали, пришёл улыбающийся проводник за опустошёнными чашечками и блюдцами, смахнул крошки со стола и предупредил, что утренний чай принесёт не позднее половины седьмого.

Хоть спать я хотела жутко, и Ваня едва удерживался в сидячем положении, ложиться мы не спешили. Мали и Августин расправляли свои постели, и я делала то же, отмечая про себя, что Августин хозяйничает на нижней полке.

Потом Мали предложил Августину выйти из купе, чтобы «девуска переоделась». Ваня неуверенно потянулся за мужчинами.

- А ты куда? – В любом другом случае я бы не возражала против такого взрослого поведения моего сына, но я видела, как трепещет он перед африканцем. Да и сама, признаться, страшилась доверять ребёнка обществу такого внешне несимпатичного и точно нехорошего человека. – Отвернёшься к стеночке и ладно. В туалет не хочешь?

- Нет. – Ваня уставился за окно.

Я раскрыла чемодан. Моя белая ночнушка лежала сверху, дальновидная мама всё предусмотрела. В прошлом поезде я спала в спортивном костюме. Там не до церемоний было. Здесь другое дело.

Переодевшись, я подозвала Ванечку:

- Ну что, рыцарь без страха и упрёка, раздевайся.

- А можно я буду спать на верхней полке?

У меня от сердца отлегло. Не очень хотелось высаживать восьмилетнего мальчишку, который не проснулся бы даже под грохот канонады, на верхнюю полку, где глубокие провалы в бескрайнее царство сновидений нежелательны. Но так он будет подальше от Августина.

- Обещаешь не свалиться?

- Обещаю! – Обрадовано воскликнул мой малыш. Я помогла ему раздеться и взобраться на полку и тут же юркнула под одеяло.

- Заходите.

В купе всунулась улыбающаяся голова Мали.

- Я сейчас к стеночке развернусь, так что можете спокойно укладываться. – Я тут же обернулась к Мали спиной, не забыв поинтересоваться, куда запропастился его друг Августин.

- О. Он мне не есть друг. – Обиженно затараторил Мали. И я представила себе, как ползут вверх его тонкие брови, увеличиваются миндалины умопомрачительных очей. – Мы тут, в поецде поснакомились. Я цтудент Культуры, а он Архицектурного. Я только знаю, цто он из Нигерии.

Неожиданно для себя, я обрадовалась. И что мне с того? Ну не имеет красавчик Мали ничего общего с горилообразным Августином. Мне-то какая разница?

- И кем ты будешь после института? – полюбопытствовала я, в прошлом тоже студентка Института Культуры.

- Режиссёром. – Не удивил меня Мали, - а может, заодно и актёром.

Дверь в купе дёрнулась и поползла в сторону. Вошёл Августин. Спина моя сжалась в гранитную массу. Я слышала, как африканец шумно и неуклюже прошёлся вдоль своей полки, заглянул в окно, что-то пробубнил на незнакомом языке.

Мали, умеющий передвигаться, не создавая посторонних звуков, вероятно, уже взобрался наверх. И хорошо, что он выбрал верхнюю полку, вряд ли та выдержала бы махину, подобную Августину.

Августин сел, и по звуку мне показалось, что полка под ним дала трещину. Негр не торопился с отходом ко сну, подобрал со стола последний свой фрукт и принялся за него.

Могу поклясться, из его гортани раздавались негромкие рыки. Что за существо этот Августин? После я уловила слухом, как африканец встал на ноги и шагнул через купе к нам с Ваней. Сначала он долго смотрел на моего сына, потом скрутился в три погибели и уставился на меня. Я чувствовала его горячее дыхание, волосы на моём затылке подрагивали, то ли от страха, то ли от потоков углекислоты, выдыхаемой негром.

Не знаю, как долго это длилось. Мне казалось, что целую вечность. Наконец, к вящей моей радости, Августин вернулся к себе, выключил лампу и лёг. Я перевернулась на другой бок, и взгляды наши встретились. Мне никогда не забыть его огромных белков, ловящих блеск мелькающих за окном фонарей и превращающих их свет в дьявольские отражения. Жуть.

Из всех людей, встреченных мною в течение жизни, Августин оказался первым, в ком я не смогла разглядеть ни открытой, ни потаённой красоты. Подумать только, ведь именно африканскую расу в плане красоты я всегда считала особенной. В их непривычной для меня внешности таилось нечто сокровенно-прекрасное, не сразу заметное. Их красота, как песня, которую, услышав впервые, не оценил и, казалось, забыл. Но проходит день-другой, и чарующие звуки вдруг всплывают в памяти, манят, завораживают, побуждают к поиску. И ты ищешь песню, находишь и больше никогда не расстаешься с нею. Ты околдован на веки. Вот что для меня африканская раса. Но только не Августин.

Я надеялась, Августину надоест смотреть на меня. Но нет же. Он даже не моргал. Мои глаза то закрывались, то глядели вверх. Испытывая одновременно страх и неловкость, я бороздила взором тёмное пространство купе, но неизменно возвращалась к исходной точке – ледяному блеску чёртовых белков. Порой наше купе погружалось в непроглядную мглу, и белки Августина, не имеющие что отражать, светились сами по себе. Мне чудилось, что мрак сожрал все предметы вокруг, не по зубам ему оказались только эти чудовищные белки, неотрывно глядящие на меня через пространство под столом, хищные, безжалостные, изучающие.

Я так и не заснула и точно знала, что и Ваня, притаившийся надо мною, тоже не спит. Я охраняла его. Он охранял меня. В нашем купе только Мали предавался безотчётному сну. Всю ночь я притворялась спящей, лишь изредка, рискнув приоткрыть глаза, натыкалась на всё те же варварские белки. Чего хочет от нас этот Августин?

Утренний чай пришёлся как нельзя кстати. Крепкий и горячий, он помог нам с Ваней хоть немного восполнить потерянные за ночь силы. Мы с моим сынишкой вяло сидели у стола и наблюдали за жизнерадостным, свежим на все сто Мали и Августином, по которому и не скажешь, что он глаз не сомкнул.