***

В воскресенье мы с утра до вечера проработали на плантациях деда Захара. Он оказался не старым ещё синеглазым человеком (я, конечно, помнила рассказ Пенелопы Витальевны про долгожительство семейства Марьи Дмитриевны, и теперь, благодаря Мали, верила в эту чертовщину), ростом не менее двух метров с аккуратно зачёсанными на затылок длинными волосами и прилизанной бородой, растущей аж до груди. Чтобы волосы не рассыпались, дед Захар носил на голове повязку со странной вышивкой.

Что странного?

Свастика!

Да, да, настоящая фашистская свастика.

Хотя бы ребёнка постеснялся.

Я не раз замечала затравленный Ванин взгляд на головной убор хозяина непорочненских полей. Ходит между нами невозмутимый важный, как само собой разумеющееся отдаёт распоряжения и не замечает подозрений, поселившихся на наших лицах.

Одежда дяди Захара была по-русски не простая – холщёвая, вся в чудных вышивках рубаха с длинными узкими у кисти рукавами, подпоясанная широким, густо испещрённом рисунками поясом, и холщёвые штаны. На ногах он носил, вы не поверите, — лапти.

Гардеробчик, не иначе как позаимствованный в музее этнографии. Одни вышивки чего стоили. На рубахе преобладали солнца, на поясе — дерева. Это то, что я узнала. Большинство символов я увидела впервые.

У деда Захара в хозяйстве имелось шесть лошадей. Все они сегодня играли роль тракторов. Впряжённые тремя парами, они выполняли главную работу. Три пары лошадей тянули тяжёлые металлические сеялки.

Не берусь судить, но что-то несуразное мне привиделось в этих сеялках, — небось, местное изобретение.

Я бывала на полях, видела, как должна выглядеть настоящая сеялка. Захаровские сеялки похожи на общепринятый стандарт лишь отдалённо. За каждой из трёх пар тянулось аж пять аккуратных неглубоких бороздок уже снабжённых семенами и засыпанных землёй.

Одной парой лошадок управлял сам дед Захар, за сеялкой шла Марья Дмитриевна. Вторую пару вёл Валера, за сеялкой изящной походкой вышагивала молоденькая цыганочка. Кажется, Дойной Валера её называл.

К слову сказать, цыган тоже пригласили на работу, за что им обещались горы продуктов.

Третья пара лошадей досталась нам с Ваней. Ваня сидел на лошади с красивым именем Жасмин и раздувался от гордости. Я намерено плелась позади всех, наслаждалась свежестью воздуха, слепящим золотом ещё не жаркого солнца и созерцанием скудной зелени, где нигде распускающейся на ветвях отдохнувшего после зимы леса.

Работа оказалась несложной, надо было просто идти и смотреть, чтобы сеялка не съехала в сторону. Лошади хорошо знали своё дело — ничто нигде не съезжало.

Вдалеке я слышала смех и беззаботные голоса остальных коллег и цыган. Они занимались рассадой. Очевидно было, что работа всем нравится. Даже мы с Ваней на какое-то время позабыли о своих страхах, по крайней мере, очень старались забыть.

Обед на природе показался нам царской трапезой. Мы ели картошку, запечённую на костре, лепёшки, варённые яйца и всевозможные соленья. Ваня довольно хрустел чёрной подгоревшей коркой и радостно мне улыбался, показывая золу, застрявшую между зубами.

Я почти не прикасалась к пище. Увы, тяжёлые мысли, улетучившиеся в поле, вновь посетили меня. Вот эти люди, что сейчас улыбаются мне, в любой момент могут и готовы воткнуть нож мне в спину. И не только мне, но и моему сыну. Я смотрела на библиотекарей и цыган, рассевшихся по полянке беспорядочными кучками, и не могла поверить, что все они циничные, безжалостные убийцы.

Марья Дмитриевна размахивала перед мужем куском лепёшки и что-то звонко выкрикивала, Валера заразительно хохотал над шутками огромной матери, дед Захар морщился, Нина и Маша, примкнувшие к семейству, держались за животы и едва дышали от смеха.

Каждый раз, отсмеявшись, Маша поправляла волосы под платком и разглаживала отвороты не старой ещё куртки. От меня не ускользнуло несколько пристальных взглядов, брошенных ею на Романа Эрнестовича.

Пенелопа Витальевна донимала расспросами какого-то древнего цыгана, тот беспомощно поглядывал на Романа Эрнестовича и неохотно отвечал. Сам Роман Эрнестович пожимал плечам и оглядывался с единственной целью — чтобы увидеть нас с Ванечкой.

Я делала вид, что не замечаю его внимания.

Оля с умным видом что-то вещала целой группе молодых цыган, те с упоением внимали каждому её слову и даже есть перестали.

Юля и Алевтина, устроившиеся за спиной деда Захара, изучали вышивку на его рубашке и тихо о чём-то спорили. Юля несколько раз стучала Маше по плечу, наверняка девушкам нужен был совет художницы. Но Маша только отмахивалась от подруг и продолжала смеяться своим божественно-чистым голоском и тайком таращиться на ничего не замечающего Романа Эрнестовича.

В стороне от всех рядом с совсем юным и привлекательным цыганом сидела Дойна, та самая, что помогала Валере управлять парой лошадей. Молодые неотрывно глядели друг на друга и что-то горячо шептали.

Я поспешно отвела от них глаза, некрасиво подглядывать за влюблёнными.

Галя прямо передо мной беседовала с Ваней. Но разговор у них явно не вязался. К нам подсел вышедший из чащи дядя Селиван. Его, как и деда Захара, сегодня я увидела впервые. И не представь их мне Пенелопа Витальевна ещё утром, я всё равно бы догадалась кто из них лесник, а кто технарь-алхимик.

Под именем Селиван скрывался всклоченный тощий очкарик с зелёными выпуклыми, как у совы, глазищами. Узкое лицо оказалось побритым лишь с одной стороны, вторая, не удостоенная внимания хозяина, темнела крапинками пробивающихся из кожи щетинок. Но всё-таки, ей повезло больше — на бритой части лица пролегали две свежие царапины. Следы неудачного бритья были заметны и на шее под подбородком. Одет Селиван был достаточно опрятно. Старенькие джинсы, добротные кроссовки и зелёная ветровка, точно иностранного покроя и качества, лежали ладно и придавали технарю вид давно путешествующего учёного-геолога.

После обеда все садили картошку. Лошади уже другими орудиями делали борозды, люди кидали в них средней величины картофелины. Таким образом, мы посадили до вечера целую подводу крахмалистого овоща. Пенелопа Витальевна отлучалась в библиотеку, чтобы узнать, кому дежурить ночью в библиотеке. Оказалось — Гале. Её тут же отпустили.