Глава V. Первый рабочий день

На работу мы пришли без пятнадцати девять.

Галя отправилась доложить, что новенькая прибыла.

Мы с Ваней остались в уже знакомом вестибюле Непорочненской Кордонной библиотеки. Мои глаза пробегали по давно ставшим историческими фотографиям, на которых блистали молодые библиотекарши, находящиеся преимущественно на своих рабочих местах или в фонде. Нашлось несколько изображений коллектива у фасада библиотеки. В отличие от Галиных детдомовских снимков, всё путём, никакой фальши. Библиотекари народ искренний.

Я задержалась на Наташе, прижимающей книгу к груди, ну вылитая мадонна с энциклопедией вместо младенца.

А что?

Так и есть.

Книги – наши дети.

А вот и Галя в обнимку с Пенелопой Витальевной. Директриса светится от счастья, а Галя, похоже, вот-вот задохнётся.

Да, знаю я эти, выжимающие все соки, директорские объятья.

Несколько фотографий были посвящены застольям. Тоже немаловажная страничка библиотекарского быта.

Стоп!

А где мероприятия?

В моей библиотеке фотки, подобные тем, что я видела, как правило, складывались в альбом, а на всеобщее обозрение вывешивались только те, что увековечивали наиболее удавшиеся концерты, фестивали, постановки, встречи со знаменитостями, конкурсы и прочее в том же духе. Здесь же не было ни одной фотографии, хотя бы отдалённо намекающей на творческий подход к работе с читателями. Более того, читателей я тоже не обнаружила.

Я дико оглянулась по сторонам.

Библиотека открыта, а очереди за книгами не наблюдается. Кажется, Галя говорила, что заведение работает круглосуточно.

С какой стати?

Кого оно обслуживает?

Медведей что ли?

Может, в этом странном Непорочном принято ночью за книгами приходить? Днём все заняты.

Мой взгляд невольно перескочил к траурной тумбочке.

Что же случилось с тобою, Наташа?

Сегодня мы проходили мимо её осиротелого дома, мне показалось, что за ночь он осунулся, покосился.

Горестная картина.

Ваня, не в пример мне, быстро пробежался по вестибюлю и переключился на окно.

Там на дорожке перед библиотекой возился Валера со своим бобиком.

Тоже мне зрелище.

- Люба, Пенелопа Витальевна ждёт тебя. Я про конверт ей сказала. – Галя ласково посмотрела на Венечку. – Пойдём со мною, я тебе мой отдел покажу. У меня музыкальные сказки есть. Хочешь послушать?

Ваня радостно закивал головой.

Галя пригласила нас войти в квадратный коридор, следующий за холлом. Я заметила две двери по бокам и одну прямо, в обе стороны от неё уходили два крыла, продолжающие коридор. На двери блестела табличка «Директор». Галя и Ваня свернули направо, я постучалась.

- Заходи.

Толкнув дверь, я застыла на входе.

Кабинет новой директрисы буквально сразил меня наповал своим потрясающим сходством с кабинетом моей старой директрисы. Идентичная мебель занимала те же места с точностью до миллиметра. Сборище близнецов.

«Организованный хаос» - назвала бы я обстановку.

Вроде всё чинно — узковатый стол с ответвлением, стулья и стеклянные шкафчики вдоль стен. В шкафах ряды книг и всевозможных предметов: чашечки, вазочки, поделки, одеревеневшие грибы, сорванные с деревьев, ветки замысловатых форм, шишки, фарфоровые статуэтки, необычные брелки и прочая дребедень. На шкафах серели потёртыми боками старинные кувшины, а ещё выше в полинявших рамках висели выцветшие от времени фотографии библиотеки, сделанные в разных ракурсах.

- Садись.

Я безошибочно определила, что Пенелопа Витальевна пребывает в прекрасном расположении духа. Но, помня её сестру, я так же понимала, что это временно-нестабильное состояние может измениться в любую минуту, приняв прямо-противоположную направленность.

Я поискала, куда бы приземлиться. На большинстве стульев высились жёлтые газетные подшивки, практически из-под всех сидений между ножками торчали какие-то коробки. Но мне всё-таки удалось обнаружить один свободный стул. Его-то я и подтянула к узкому директорскому столу.

- У меня тут перестановка. – Обезоруживающе улыбнулась Пенелопа Витальевна.

Я всепрощающе улыбнулась в ответ. Дома, у Патриции Витальевны, тоже перестановочка происходит. Если я не ошибаюсь, в этом году она отпраздновала своё пятилетие. А если ошибаюсь, то и больше.

- Значит так. – Пенелопа Витальевна посерьёзнела. – На конверт. Подпишешь, запечатаешь и сразу отдашь. Я намеренна Валеру сегодня в Питер отправить.

Конвертик без марки плюхнулся в середину стола.

- А вот тебе должностная инструкция. – В мою сторону, движимый пухлыми директорскими пальцами, поехал листок с печатным текстом. – Потом изучишь и распишешься, получишь копию. А я тебе всё на словах объясню. Работаем с девяти до семнадцати. Обед полчаса. Домой не ходим. Едим в специально отведённом для этих целей помещении. Оно при входе направо. Ты сядешь в детском отделе. Это наверху. Мезонин видела?

- Да.

- Теперь твоё государство и Ванечкино. У нас ещё есть взрослый отдел, отдел искусств, научный отдел и отдел комплектования. Сейчас прогуляемся, всё увидишь.

Я недоумевала. А где читальный зал, методический и библиографический отделы? Без них, можно сказать, нет библиотеки.

Между тем, Пенелопа Витальевна не без вдохновения продолжала:

- У нас коллектив спаянный, девочки все умницы-разумницы. Полюбишь их, уезжать не захочешь.

Да уж, не захочу. Но вслух я сказала:

- Придётся уехать. Ване в школу надо. Он и так сейчас пропускает.

- Насчёт этого не беспокойся. После 17-00 к вам будут девочки захаживать, Ваню учить, чтобы не отстал от ровесников. Так что, с 18-00 до 21-00 будешь принимать учителей. Три урока в день, думаю, не утомят мальчика? Выходной в воскресенье. Вот расписание.

Ко мне перекочевала ещё одна бумажка. Я прочла: «Понедельник: 18-00 русский язык (Юлия Гуськова), 19-00 чтение (Алевтина Синявская), 20-00 математика (Галина Шоколадько). Один или даже два предмета из вышеназванных встречались в расписании каждый день, кроме них на неделю приходилось два урока физкультуры, причём проводить их должна была не кто-нибудь, а сама Пенелопа Витальевна.

Я украдкой глянула на свою крупногабаритную директрису.

Ежу понятно, что она решила таким образом сбросить килограммов этак пять. Фамилия моей начальницы невольно заставила меня усмехнуться.

Барабанова.

Придумают же люди.

Её сестра в данном вопросе оказалась более удачлива. Она Весёлкина. Природоведение два раза в неделю должна была проводить некая Ольга Вартанен. Пению моего сына придётся учить Нине Тимофеевой, рисованию – Марии Русаковой. На мою долю выпала история раз в неделю, субботним вечером.

Я снова вскинула глаза на Пенелопу Витальевну. Откуда она знает, что именно в истории я разбираюсь лучше, чем в собственной жизни. Спросите меня, я любую дату назову вам без запиночки. А что касается античности – тут я так ориентируюсь, будто жила в те времена.

- Копия расписания будет висеть на доске объявлений. – Сообщила Пенелопа Витальевна. – Это Ване отдай. Вечером будет учиться, а до обеда в библиотеке делать домашние задания. Предупреди сына, что нагрузка его ждёт не шуточная.

- Но это до конца мая. – Вспомнила я, мысленно смахивая растерянность. Тут снова предпринималась попытка руководить нашими с Ваней судьбами, и я не знала, как ей противостоять. – Там в июне у всех детей каникулы.

- У всех, - подтвердила директриса, - но не у Вани. Я не хочу, чтобы у вас дома сказали, что в Ленинградской области дают слабое образование.

- Никто не скажет. – Молящим голосом воскликнула я, однако осадок безнадёжности уже покрывал моё сознание.

Я знала этот тон. Если Патриция Витальевна его использовала, возражения не принимались, браться её переубеждать – гиблое дело.

- Конечно, не скажет. – Пенелопа Витальевна даже не заметила моего разочарования. – Мы всё для этого сделаем. Так. Что ещё?

- А как же ночь. Медведи. Нехорошо девочкам в поздний час по тайге шастать. – Я представления не имела, где живут остальные библиотекарши.

- Ты про белые ночи слыхала?

- Конечно.

- Теперь будешь любоваться ими.

В этот миг я поняла, почему вчера пасмурность никак не уступала тьме.

- А медведи у нас смирные. Бояться их нечего. – Добавила Пенелопа Витальевна.

- Но Наташа… - Не удержалась я от нового возражения.

- Это тебе Галя про дикого зверя наплела? – Пенелопа Витальевна укоризненно покачала головой. – Ты когда-нибудь видела человека, побывавшего в медвежьих когтях?

Я отрицательно покачала головой.

- Оно и хорошо. Лучше такое не видеть. Наташу мы нашли утром у библиотеки. Лежала, как живая, кожа без изъяна — ни синячка. Сердечко у неё было слабое и нервишки не к чёрту. Переживала много. Я искала случай перевести Наташу в другую библиотеку. Сначала прямо ей заявила, но она наотрез отказалась. Но я же видела, что с нею неладное творится. Потому решила ехать в Питер заявлять о свободной вакансии. Только в столицу мы отправились вместе. Вот как вышло. Не успела я её уволить. Отослала тело и тут же позвонила сестре о беде своей рассказать. Она-то мне тебя и предложила, да так расписала, что я теперь возлагаю на тебя большие надежды.

Я смущённо поморщилась. Не люблю, когда от меня ждут чего-то. Ведь не оправдаю же. Да и звучало всё как-то неправдоподобно. Чего такого гениального можно свершить тут за три месяца, на которые меня командировали. И по каким таким причинам Наташа переживала, что довела себя до приступа со смертельным исходом?

Пенелопа Витальевна встала из-за стола.

- Давай, подписывай конверт и пойдём, пройдёмся по библиотеке. Отправителя не пиши. Валера свои данные поставит. У него с почтой договор.

Я, представляя себе, как удивятся мои родители, когда получат письмо от незнакомого мужика, быстренько настрочила адрес получателя и тоже поднялась. Тяжелее чем обычно. Не понравился мне наш разговор. Водружая стул на прежнее место, я попутно соображала, что меня больше задело, Ванечкино летнее обучение или беспочвенные ожидания от меня чего-то выдающегося.

***

- С чего начать? – Пенелопа Витальевна вертела головой то в одну, то в другую сторону коридора, потом уверенно шагнула к ближайшей двери, той, что сейчас находилась слева.

- Тут у нас, как я говорила, столовая. – Директриса уверенно толкнула светло-коричневую дверь.

Щёлкнул выключатель, над нашими головами замигали лампы дневного света. Окон в столовой не было. Я с интересом оглядела уютную комнатку с электроплиткой на две конфорки и обеденным столом, занимающим почти половину пространства в помещении. У кафельной стены жались три кухонных столика и шкаф, за которым белел умывальник. В самом дальнем углу тихо урчал холодильник. Стерильность, царящая повсюду, натолкнула меня на мысль, что главной управительницей данного государства является моя Галя.

- Тут у нас в основном девочки из комплектования хозяйничают. – Опровергала моё предположение Пенелопа Витальевна. Галя, насколько мне известно, библиотекарь отдела искусств.

- Миленько. – Протянула я радостно. Вид хорошо организованной кухни-столовой почему-то поднял моё настроение.

- Тогда пошли дальше. – Пенелопа Витальевна предоставила мне выключать свет, а сама уже открыла противоположную дверь. – Тут у нас не самое интересное место – кладовая.

Снова мне пришлось моргать и пристраиваться к освещению ртутных светильников. Кладовая, как и столовая, находилась в середине здания, потому не могла похвастаться окнами. Когда мерцание прекратилось, я обозрела широкую внутренность обитой такими же, как в вестибюле и в коридоре панелями, комнаты с полным отсутствием мебели. Повсюду высились неорганизованные, хаотично разбросанные кучки бумажных коробок из гофрированного картона. Позади, ближе к стене, соседствующей с вестибюлем, я заметила дверцу.

- А там что? – Мой палец завис в интересующем меня направлении.

Пенелопа Витальевна вдруг насупилась. Похоже, у неё наступил, не зависящий от внешних обстоятельств, перепад настроения.

- Тоже склад. – Уныло протянула она, - но мы туда не пойдём. И так всё понятно. Склад он и есть склад.

Директриса тряхнула звонкой связкой ключей. Настороженно посмотрела на меня.

- Доступ туда только у меня имеется. Там подотчётные бланки хранятся.

- Ясно.

- Давай Галю твою навестим. – Я послушно поплелась за Пенелопой Витальевной, свернувшей направо в длинный коридор.

Следующая на приличном расстоянии от директорского кабинета дверь оказалась входом в отдел искусств.

Начиналась непосредственно библиотека. Я обнаружила, что сгораю от нетерпения ознакомиться с книгами и обстановкой залов. А ещё мне хотелось поскорее увидеть Ванечку.

Пенелопа Витальевна, чувствуя моё нарастающее напряжение, нарочно задержалась у двери, впилась глазами в моё лицо.

- Теперь я вижу, что ты настоящий библиотекарь. Наверное, температура поднялась? А? – Рука с толстыми коротенькими пальчиками плюхнулась на мой лоб. -Переживаешь?

- С чего бы это? – Моим ногам захотелось что-нибудь сплясать, ожидание становилось невыносимым.

- А с того, дорогая, – она буквально запела, – что там… – Её палец воткнулся в дверь, - ты встретишь такие книги…

Минутная пауза заставила меня задрожать всем телом.

- …их неоспоримая уникальность шокирует тебя. Так что готовься. Такого больше нигде не встретишь.

Ноги мои уже подгибались от нетерпения.

Мы вошли. Яркий свет, льющийся в окна, поначалу ослепил меня. Но скоро я различила моего Ванечку и Галю, сидящих с двух сторон единственного в отделе большого канцелярского стола. Галя, прямая, как доска, облачённая в халат, скроенный наподобие мантии, держала в руках какой-то странный, угрожающих форм предмет (я бы сказала, гибрид меду ножом и кухонной лопаткой) и целенаправленно тыкала им в бок книги. Ваня зачарованно, слегка приоткрыв ротик, глядел на это нелепое и глупое действо. Я ожидала, что Пенелопа Витальевна немедленно потребует от Гали объяснений, или, по крайней мере, заставит её прекратить издеваться над книгой. Но не тут то было. Директриса и ухом не повела.

- Вот он наш отдел искусств. – Благословенным голосом пропела Пенелопа Витальевна. – Гордость библиотеки. Как и его сотрудница.

Галя в это время с таким размахом резанула по книге, что у меня сердце зашлось в бешенном ритме. Одна из обещанных «неоспоримо уникальных» книг гибла на моих глазах от руки библиотекаря.

- Смотри, что мы тут имеем. – Пенелопа Витальевна приглашала меня ознакомиться с достопримечательностями отдела искусств.

Я оторвала напряжённый взор от Гали. Да, здесь было на что посмотреть. Почти половину помещения занимали очень аккуратные, вырезанные из дерева книжные стеллажи. На каждом темнели инкрустации, по которым можно было с лёгкостью определить, какие именно книги обитают на данных полках. Скрипичный знак определял музыку, кисти на палитре - живопись, две маски, комичная и трагичная, – театр и драматургию.

- Как здорово! – Не удержалась я от восклицания.

Пенелопа Витальевна довольно причмокнула.

- То ли ещё будет. Ты Галя, сейчас с чем работаешь?

- Скульптура. Античность заканчиваю. – Моя соседка снова врезала по книге, страницы отозвались громким шелестом.

Мне стало не по себе.

– Думала, завтра возьмусь за ранее средневековье, но девочки ещё пять книг по Древней Греции подкинули. Так что…

- Да, этот год богат на урожай. Мельчают люди, не то пишут, не то читают. Гибнут настоящие сокровища. Пропадают бесследно.

Я, совершенно не понимая, о чём идёт речь, сделала озабоченное лицо и согласно закивала. Глаза мои рыскали по полкам, странная штука, ни один корешок, ни одно название мне не показались знакомыми.

- Что, Любушка, - Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство, - ищешь своих приятельниц из домашней библиотеки?

Я снова закивала головой.

- Не трать время. Их тут нет. Я же сказала, что у нас собрание уникальных изданий. Таких даже в Питерской Публичке не сыскать.

Я не поверила ни единому её слову, однако и не обиделась. Все библиотекари любят хвастаться своими сокровищами. Дело понятное.

Дальнейшее изучение отдела искусств, всколыхнуло во мне такое примитивное чувство, как зависть. Нет, не по поводу шкафов, набитых пластинками. Такого добра и в моей библиотеке навалом. А что тут делают магнитофонные бобины вообще не понятно, мы их списали ещё в прошлом десятилетии. Но вот один из углов зала, в котором гордо красовались тумбочки с аппаратурой для просмотра и прослушивания аудиовизуальных носителей, сразил меня наповал. Но ещё больше потряс экран, белеющий на противоположной тумбочкам стене.

Это ж надо!

Два на три! Настоящий кинозал!

С очевидной закономерностью мой взгляд перекочевал на окна, щедро заливаемые золотыми нитями солнечных лучей. Вверху рам имелись белые трубки, если потянуть за колечко, тёмная материя отсечёт солнце и погрузит отдел в кромешную тьму. В моей родной библиотеке такое оборудование тоже имелось. А где же телевизор? Такового не обнаружилось. Оно и понятно. Наверное, в этой глуши даже вышка ростом с Останкинскую башню не поймает ни одной мало-мальски приличной телеволны.

- А радио у вас есть? – Я была уверенна в положительном ответе. Ну, должно же у них быть хотя бы это.

- Нет. – Без тени смущения ответила Пенелопа Витальевна. – Здесь такое место, что никакие радиоволны не поступают. Даже если антенну до космоса дотянуть.

Опять враньё. И зачем я спросила? Лучше молча созерцать и делать выводы, опираясь лишь на собственные наблюдения. Конечно магнитофоны, кинопроекторы и проигрыватели — предметы потрясающе интересные и бросающиеся в глаза в самую первую очередь. Но было здесь ещё кое-что, чего я не могла не заметить: цветы самые разнообразные, огромные и малюсенькие, оживляли пространство отдела искусств, делали его не просто пригодным для жизни, но и желанным райским уголком. Сочная, цветущая палитра детей природы, их ненавязчивый аромат благотворно настраивали на доброе расположение духа.

Жаль, что, уезжая, я не смогу взять ростки от каждого, уж слишком их тут много. Постараюсь выклянчить, хотя бы те, что больше всего приглянулись. Со светло-коричневых панельных стен с масштабных постеров нам улыбались счастливые звёзды кино и эстрады.

Я задержала взгляд на Харатьяне. Даже если вы самый синий из всех ныне живущих синих чулок, вы всё равно вздрогнете, увидев этого потрясающего мужчину. Уж слишком он хорош собой, но не это главное. Ведь, в чём больше всего нуждается женщина? Кто она такая? Нам необходимы любовь и защита, и в то же время наше главное предназначение — материнство. Мы с рождения матери. А в Харатьяне удивительным образом сплелись и мальчишка, и мужчина. Два самых необходимых компонента в лице одного человека.

- Это для придания интерьеру оттенка непринуждённости. – Смущённо призналась Галя.

Ага! Её идея, её выбор. Кто тут у нас ещё висит? Утёсов, Шаляпин, Зыкина, Орлова, Шульженко, Вертинский… В основном камерный вариант. Харатьян как-то выбивался из общей картины. Вот и пристрастия нарисовались. Как бы Галя не пыжилась, теперь я знаю, она обыкновенная баба, как все мы.

Обдав Галю снисходительной улыбкой, я переключила всё внимание на Пенелопу Витальевну, которая (я этого поначалу и не заметила) увлечённо вещала о роли искусства в развитии общественной мысли.

Придав лицу идейно-направленное выражение, я не знаю, сколько времени провела в состоянии ступора.

Ещё в детстве родители любили таскать нас с сестрой на всевозможные собрания с бессмысленными и долгими речами. Вот там-то я и научилась выпрыгивать из реальности. И это был наилучший вариант. В наихудшем меня разбирал смех, я потешалась над всем, что попадалось на глаза. Моя младшая сестрёнка страдала тем же недостатком. А если учесть, что в битком набитых залах заседаний царила противоестественная, какая-то патологически-извращённая тишина (некоторые дышали шёпотом), наши с трудом сдерживаемые прысканья, вызывали всеобщее беззвучное раздражение. Впрочем, уже тогда я допускала мысль, что большинство людей, как и я позже, научились переносить своё сознание в другие измерения и потому не реагировали на явное нарушение общепринятых порядков. Возможно, и лектор рефлекторно читал свою заранее заготовленную речь, пребывая в то же самое время где-нибудь в райских кущах, а может быть в сущем аду.

Я пришла в себя оттого, что Ванечка интенсивно дёргал меня за руку.

- Мама, смотри, что мне тётя Галя подарила.

Я рассеянно уставилась на плакат с каким-то блестящим ретро автомобилем.

- Здорово. Спасибо, Галя. – Тут я заметила отсутствие Пенелопы Витальевны.

- Ну, вы идёте? - Раздалось из коридора.

- Куда? – Не поняла я.

- Осматривать библиотеку. – Хихикнула Галя.

- А! Ну конечно. – С избытком энтузиазма воскликнула я. – Твой отдел меня так зачаровал…

- Что ты на какое-то время забыла, где находишься и куда пойдёшь потом… - Продолжила Галя мою браваду.

- Ну да. – Я впилась в неё подозрительным взглядом. Мне показалось, её голос изобилует оттенками иронии.

Она что, ржёт надо мною?

Но Галино лицо излучало такую невинную бесхитростность, что я оставила свои предположения, воткнула в Ванины руки расписание уроков и вышла следом за директором.

Чуть дальше по коридору, с противоположной стороны от отдела искусств, распахнулась ещё одна дверь.

- Тут у нас красный уголок. – Пенелопа Витальевна шагнула внутрь.

Я всунула лицо в дверной проём, Ваня юркнул под моей рукой и тут же направился к окнам. Эта комната выходила окнами на центральную дорожку к зданию. Вероятно, мой сын надеялся разглядеть отсюда Валеру, копошащегося возле своего автомобиля.

Красный уголок не потряс моего воображения. Он явил собой стандартно обставленную залу, имеющуюся на каждом, мало-мальски уважающем себя предприятии.

Всё, как везде: трибуна, столы, стулья. Однако, вру — нет Ленина, ни художественного, ни скульптурного варианта, так же отсутствует флаг. Ещё меня озадачило, что нигде на стенах не висит хотя бы один красный вымпел с жёлтой бахромой и надписью типа «Победитель социалистического соревнования», или «Мы придём к победе коммунистического труда», или «Самая образцовая библиотека деревни… Вы ничего не перепутали с названием?», или «Недостаток в читателях компенсируем читающими медведями».

Не знаю почему, но красные уголки однозначно вызывают у меня пассивную ненависть. Не люблю тратить время на заседания, которые, как правило, являют собою бесполезное переливание «из пустого в порожнее». Однако отсутствие атрибутов эпохи меня одновременно и порадовало, и насторожило. С одной стороны оно говорило о независимости Пенелопы Витальевны от влияния окружающей среды (в такой глуши это не сложно), с другой — наталкивало на мысль, что отказ от общепринятых установок есть не что иное, как приверженность к чему-то ещё.

Может они секта?

Я слышала, что в тайге много их прячется. И не все благотворны, есть и очень опасные для человечества. Надо держать ухо востро.

- Что там дядя Валера, вылез из-под машины? – Спросила Пенелопа Витальевна у Ванечки.

- Да, - сынок мой обернул к нам своё прекрасное личико. – Он зашёл в библиотеку.

- Беги ему навстречу, отдай письмо, что на моём столе лежит. И скажи, мол Пенелопа Витальевна желает ему счастливого пути.

Ванечка с энтузиазмом вылетел из красного уголка.

- Что? Продолжим осмотр?

- Ага. – Мне не терпелось покинуть претенциозное помещение.

- Дальше у нас туалет и ванная. – Мы уже стояли в коридоре, Пенелопа Витальевна указывала в сторону окна, зияющего в конце хода. Там действительно была ещё одна дверь, на той же стороне, что и красный уголок.

Не понимая, зачем в библиотеке ванная, я последовала за призывающей директрисой.

Мы завершили осмотр левого крыла и вернулись к директорской двери, сразу за которой открывался ход в узкий коридорчик, ведущий к лестнице на второй этаж, но прежде отмеченный дверцей в коморку, предназначенную для хранения инвентаря уборщицы.

- Сюда мы заглянем попозже. Тут, как видишь, начинается твоё царство. Ну и Марьи Дмитриевны, нашей технички, она к пяти приходит. Познакомитесь. Она тебе понравится.

Двигаясь дальше вдоль панельной стены, мы добрели до взрослого отдела, которым заведовала уже известная мне Алевтина – спортивно сложенная девица, остроносая, с веснушками, значительно скромнее моих. Коротко стриженные русые волосы топорщились во все стороны, что придавало Алевтининому лицу забавность и некое необъяснимое очарование. Халат-мантия делал её похожей на сумасшедшего учённого.

Девушка, завидев нас, положила на стол такой же, как мы видели у Гали, инструмент и поднялась нам навстречу, обнаруживая гуливеровский, в сравнении с моим, рост. Она явно предпочла библиотеку спортивной карьере.

- Доброе утро. – Раскатисто пропела Пенелопа Витальевна.

- Здравствуйте. – Алевтина легонько кивнула, я сделала то же. Но тут в зал влетел раскрасневшийся Ванечка и хозяйка взрослого отдела, напрочь забыв о нас, бросилась к ребёнку.

- Привет, Ванюша. – Алевтина просияла, расплываясь в улыбке. Меня поразили удивительно-ровные жемчужные зубки девушки. Мне вдруг захотелось познакомиться с её стоматологом. Хотя, скорее всего, в его роли выступала сама матушка-природа. В кармане у Алевтины обнаружилась шоколадная конфета, явно прибережённая для такого случая. – Как тебе у нас? Нравится?

Шумно разворачивая обёртку, Ваня возбуждённо сообщил:

- Спасибо. Меня дядя Валера прокатил аж до первого дома. А это знаете, как далеко!

Пенелопа Витальевна и Алевтина подобострастно качали головами. Я поджала губу. У них тут явная нехватка детского общества. Как бы они не сотвори идола из моего дитяти. Это, уж точно, не пойдёт ему на пользу.

Уж не знаю, откуда, но в руках у Пенелопы Витальевны оказались два пряника, которые тут же перекочевали в Ванины ладошки.

- Эм… Я бы не хотела, чтобы он ел много сладкого. – Не понимаю, зачем я это сказала. Мой Ваня ежедневно буквально объедался сладостями, поглощал их в огромном количестве. Это мало меня беспокоило и никак не вредило моему сыну. Но почему-то именно сейчас я сильно озаботилась здоровьем ребёнка.

- Конечно. Конечно. – Добродушно улыбнулась Пенелопа Витальевна, предлагая Ване шоколадку.

Я махнула рукой и огляделась. Неожиданно меня посетило ощущение, что чего-то не хватает, но глаза разбегались, и я не могла отдать себе отчёт, чего именно. Тот же стол в единственном экземпляре. Полок значительно больше, чем в отделе искусств, цветов наоборот поменьше и те куцые. На стенах бездна надписей, типа «Ученье свет, а неученье тьма», «Книга – самый надёжный проводник в страну знаний» и прочее. Тут я нисколько не удивилась. Достаточно было вспомнить мою домашнюю библиотеку. Патриция Витальевна не редко сокрушалась, что стен мало и свободного места вовсе не осталось, а у неё ещё столько интересных цитат в столе прохлаждается.

- Алевтина, а как тебе «В хорошей книге больше истин, чем хотел вложить в нее автор»?

- Прекрасно. – Вмиг скисшим голосом сообщила Алевтина. Но тут же с энтузиазмом добавила, – жаль, места больше нет.

- Эбнер-Эшенбах сказала. Какая оригинальная мысль. Да? – Директриса впились в меня требовательным взглядом.

- Конечно. – Я не кривила душёй. Точно подмеченный факт. Писательница знала, о чём говорит. Мои глаза сосредоточенно блуждали по стенам. Там действительно всё было забито до такой степени, что уже не имело значения, какие именно аксиомы сообщались нам в табличках, они неизбежно терялись в хаосе себе подобных. Когда драгоценных камней слишком много, они автоматически утрачивают свою ценность.

- Для хорошего слова место всегда найдётся. – Следуя моему примеру, Пенелопа Витальевна включилась в изучение стен.

- А может, в коридоре повесим? Или в комплектовании? – Алевтина ещё надеялась, спасти свой отдел от обрушения. Несметное количество цитат, красиво вписанных в пространство массивных деревянных табличек, покрытых лаком, наверняка являлось для одетых в панели стен чудовищной нагрузкой. По крайней мере, так казалось со стороны.

- Для коридора у меня есть парочка словес. – Отмахнулась Пенелопа Витальевна. – А в комплектовании не должно быть ничего лишнего. То, что здесь звучит настоящим сокровищем, в другом месте поблекнет и, возможно, даже изменит смысл. Да ты как не рада?

- Рада. Рада. – Под пристальным взглядом директрисы Алевтина опустила зелёные с крапинками карего глаза.

Я, имеющая огромный опыт общения с близняшкой моей новой директрисы, придала лицу оттенок иноческой святости. Это на какое-то время обезоруживало мою прежнюю начальницу. В данном случае тоже сыграло роль – меня не стали ни о чём спрашивать.

- А вон, гляньте, под самым потолком целый кусок не занят. Как раз то, что нам нужно. – Пенелопа Витальевна ринулась в названном направлении.

- Ты не печалься, - прошептала я, - цитата замечательная. Прелесть. И главное, женщина сказала.

- А кто увидит эту прелесть? Кому она здесь нужна? – Грустно посетовала Алевтина. А я посмотрела на часы.

Ого! Уже десять. А я не встретила ни одного читателя.

- Ванечка, ты кушать ещё не хочешь?

Мой сын во время нашего разговора обходил взрослый отдел по кругу и как раз вернулся.

- Нет. – Он повертел перед моим носом всё ещё запакованной плиткой шоколада. -Мама, а здесь нет ящичков в которых ты любишь рыться.

Тут я поняла, чего не хватает, – каталожных ящиков.

В научном отделе, что дальше по коридору, мы встретили Олю с уже знакомым инструментом-мутантом в руках. Меня поразил небесно-голубой взгляд, направленный на нас сквозь стёкла очков. Никогда не видела таких глаз, всё в них – и глубина, и проницательность, и безграничная мудрость.

Я даже оробела.

Себя-то я считаю умной, но, к сожалению, совершенно не способна убедить в этом окружающих. Уж по моему виду и не скажешь, что я вообще думать умею. Меня из-за неистребимой рассеянности, безвылазно обитающей на лице, ещё в школе вызывали к доске раза в два чаще прочих учеников. Оля же гляделась, как само внимание, этакая курносая мисс сосредоточенность. Ей очень шла причёска с забранными кверху волосами, скрученными в диковинную загогулину. При виде нас сложенные бантиком губы разомкнулись, и выпалили приветствие:

- Здравствуйте. – Оля выскочила из-за стола, из-под распахнутого халата выглянули чёрная юбка строгого покроя и фиолетовая льняная блузка, а-ля закат XIX-го века, явное подражание директорскому стилю – ворот под горло, скромные оборочки на груди и едва различимые рюши на рукавах. Её рост – на два пальца выше меня, я восприняла с удовлетворением. Буду тут не единственной лилипуткой.

Оля склонилась над Ванечкой, коснулась его чёрных, как смоль волос. Он принял её благосклонность как нечто само собой разумеющееся. Мне очень не понравилась самодовольная улыбочка моего сына.

Ой, разбалуют они его.

- Как тебе наша библиотека? – Глубокомысленный взор, пронзая стёкла очков, устремился на меня.

- Нравится. – Ответила я смущённо и без особого энтузиазма.

- А иначе и быть не может! – Пенелопа Витальевна бурно отреагировала на моё скромное признание, и вновь полилась речь о её грандиозных планах, касающихся внешнего и внутреннего убранства библиотеки.

Помня, что слушать вовсе не обязательно, я, как и в отделе искусств, придала лицу соответствующее выражение.

Наверное, некоторым моё поведение покажется бестактным, я не виню вас за это. Просто вам ещё не приходилось сталкиваться с личностью, хоть на половину схожую с моей начальницей. В противном случае, вы бы меня поняли.

Дома я не раз оказывалась втянутой в конфликт лишь потому, что слишком серьёзно относилась к идеям Патриции Витальевны. Стоило мне сделать какое-нибудь замечание по самому незначительному поводу, и директриса воспринимала его, как личное оскорбление. Я на какое-то время становилась персоной нон грата, для которой появление в директорском кабинете было чревато, если не последствиями, которые нельзя отнести в разряд приятных, то уж точно нескончаемыми придирками и упрёками. Примирение, которое тоже являлось закономерной неизбежностью походило на ритуал, при котором Патриция Витальевна самозабвенно тискала прощаемого, чмокала в щёку и обзывала «блудным сыном», вернувшимся в лоно родительского дома. Всё изменилось, когда я научилась не слышать. Не всегда это получалось, но даже так, жизнь моя стала намного спокойней и размеренней.

Пользуясь приобретённым дома опытом, я, покачивала головой в знак полного согласия с тем, чего не слышу, и осматривала научный отдел, который отличался от взрослого разве что наличием дополнительного стола, на котором торчали глобус, весы и микроскоп.

Покинув научный отдел, мы пересекли коридор и оказались в отделе комплектования. Огромный, как заводской цех, он был высотою в целых три этажа. Что, само собой, являлось обманом зрения, так как мезонин, который я видела над входом, на эту часть здания не распространялся.

От созерцания внутренности зала у меня дух захватило, закружилась голова.

Полки шли вдоль всех стен и простирались под самый потолок. Каких только книг тут не было! Не стану перечислять, скажу лишь, что знаменитая Публичка отдыхает. И заметьте, я сделала этот вывод, глядя издалека на переплёты. Столь значительны были мои впечатления.

Повсюду высились гигантские стремянки. Я поёжилась. Падение с такой лестницы обещает массу переломов и обязательную госпитализацию.

Стоп.

Стремянки тоже обман зрения. Отдел комплектования не может быть выше остальных залов.

- Это у нас отдел комплектования. – Пенелопа Витальевна, удовлетворённая моим потрясением, повлекла нас с Ваней в середину залы, где вокруг невероятных размеров стола сидела знакомая мне троица: Юля, Маша и Нина.

Девушки радушно улыбались нам. Моя улыбка походила на оскал зомби.

Дело в том, что кучка книг, лежащих перед комплектовальщицами одним своим видом обратила всю мою волю в нестерпимую жажду прикосновения. Руки непроизвольно потянулись к фолианту, с обложкой обшитой дорогой материей с кованными уголками и золотым тиснением на лобной части. Кириллическое название я прочла без затруднений, но понять его значение мне оказалось не под силу. Чуть левее лежала книжечка, с золотым креплением на обложке, запертая на малюсенький замочек, микроскопический ключик находился в замке.

- Какая малютка! – Воскликнул Ваня.

- Да. – Вторила ему Пенелопа Витальевна. – А если пройдёшь вон туда, - она указала в угол у нас за спиной, найдёшь книжки, которые мы все вместе не сможем поднять. Такие они тяжёлые.

Ваня ускакал в предложенном направлении. Я проводила его взглядом, но тут же попыталась сосредоточиться на библиотекарях. Не вежливо бросаться на книги, когда ещё с людьми не поздоровался, не узнал, как у них дела.

- Здравствуйте. – Мои глаза перебегали с Маши на Нину, с Нины на Юлю.

- Привет! – Ответили девушки хором.

- Извините, что не сразу поздоровалась…тут так интересно. Глаза разбежались.

- О, не переживай, - Пенелопа Витальевна взяла меня за талию и скорчила всепрощающую улыбку. – Здесь со всеми нечто похожее случается. Оно и понятно. Такое разнообразие рукописных и печатных изданий, как у нас, не найдёшь ни в одной библиотеке мира. Тут, что называется, сливки.

Мои глаза беспокойно забегали.

Опять врёт?

Нет.

Говорит правду, но масштаб невероятности этой правды не укладывался у меня в голове. Что ж за библиотека приняла меня в свои священные палаты? Какими должны быть люди, удостоенные чести работать в ней? Уж не меньше, не больше, как ангелы.

Я посмотрела на девушек, ожидающих, когда мои разум и чувства придут к относительному равновесию. Наверное, я походила на человека, который только что проснулся и вдруг обнаружил себя в незнакомом месте.

Ближе всех ко мне сидела Юля, сбоку от неё, я увидела, не замеченную ранее тележку на колёсиках, на дне лежали книги обычные по виду, но я знала, их содержание потрясёт меня своей незаурядностью.

Сама Юля не показалась мне человеком, выходящим за рамки обыденности. Круглое улыбчивое лицо с тонкой, почти прозрачной бледной кожей, обрамляли тёмные с рыжим отливом волосы. Небольшие, но выразительные глаза, казалось, насмехаются, носик точёный, узкие полоски губ будто бы вырезаны из мягких пород дерева, похоже, улыбка не покидает их даже во сне. Она уже вставала и я определила, что рост её не меньше метра семидесяти. Ещё одна каланча. И какая красивая!

Но я уже свыклась с мыслью, что на протяжении всех трёх месяцев своей вынужденной командировки буду находиться в обществе королев красоты.

Да и что в этом удивительно?

Красивые люди не такое уж редкое явление.

Я люблю красивых людей, ведь моё кредо «Красота превыше всего!». Что плохого в том, что теперь она будет окружать меня со всех сторон? Только то, что я не соответствую общей картине, совершенство окружающих сделает очевидной мою посредственность. Ну и Бог с ним. Надо радоваться за других.

- Пенелопа Витальевна, можно я организую для Ванечки экскурсию по отделу. – Юля вынула из ящичка стола две огромные конфеты, я тут же сделала вид, что не замечаю их. Надо будет потом обсудить со всеми тему воспитания моего ребёнка. Они же такими темпами жизнь мне сломают. Превратят моего рыцаря, моего доброго молодца в чудо-юдо несусветное - требовательное, капризное, а в добавок ещё и с избыточным весом.

- Конечно, Юленька. – Добродушно ответила Пенелопа Витальевна. – Только сладости припрячь. Он сегодня уже недельную норму употребил. Не будем баловать парня.

Юля, ничуть не расстроенная, вернула конфеты в стол и с самым, что ни на есть, счастливым видом ринулась к Ванечке.

Замуж им всем тут пора.

Женская сущность заключается в материнстве. И здесь, в Непорочном, это ощущалось с особой ясностью. Неужели Ванечка единственное дитя в этом богом забытом месте? Зачем же тогда детский отдел?

Когда моего восхищённого сына взяли за руку и повели вдоль стеллажей, я вернула своё внимание к гигантскому столу, где продолжали сидеть две девушки. Они как будто бы ждали, когда на них посмотрят. Нина тут же вскочила со стула и горячо пожала мою руку и представилась.

- Нина. Вчера вряд ли у тебя была возможность запомнить всех нас. – Она так радушно смотрела в мои глаза, что я мысленно поблагодарила её за поддержку.

Действительно в той недавней суете, когда мы якобы знакомились, мне сложно было сосредоточить своё внимание на снующих вокруг девушках, а уж тем более усвоить кого, как зовут. Однако же, к своему удивлению, я помнила, - конечно, сомневалась, правильно ли всё расслышала. Но Нина в очередной раз рассеяла мои сомнения. Надо больше доверять себе.

- Я помню, что ты Нина. – Я подмигнула ей. Она одарила меня обаятельнейшей из улыбок. Милая девушка, зеленоглазая с кукольно-идеальным лицом. Светло-рыжие, сильно вьющиеся волосы, почему-то вызвали у меня ассоциацию с Жанной д'Арк. Может, сыграла роль непоколебимая решимость во взгляде, какая-то неуместная в данном контексте отчаянная смелость. Ростом она была повыше меня, но не настолько, чтобы я расстроилась.

- Правильно. – Ещё больше засияла Нина.

- А ты Маша. – Ободрённая, я обернулась к девушке, оставшейся за столом, и вздрогнула.

Красота превыше всего!

Но есть ли предел красоте?

Весь Машин облик заявлял, что нет. И как я вчера не заметила?

Кажется, чуть выше я размышляла о том, что красивые люди явление достаточно распространённое?

Забудьте.

По сравнению с Машей все её замечательные, милые, сногсшибательные подруги меркнут, как звёзды в утреннем тумане. На мгновение я запамятовала, кто я, женщина или мужчина. Это не имело значения. С такими, как Маша, все привычные рамки вдруг расползаются, растворяются, исчезают, перестают существовать.

Что такое природная красота?

Это когда во внешности человека присутствует всеобъемлющая гармония с окружающим миром.

Но Машину красоту я не назвала бы природной, она выпадала из общей гармонии окружающего мира, она стояла над этой гармонией, и служила свидетельством существования чего-то высшего, надприродного.

Но возможно ли такое на Земле?

Теперь я знаю, что да.

Только найду ли я достойную палитру, чтобы описать такое? Конечно, нет. Но я попробую, чтобы вы имели хоть какое-нибудь представление о Машиной внешности. Давайте представим.

Вы когда-нибудь видели золотистые сверкающие на солнце необъятные просторы пшеничных полей?

Если нет, я вам искренне сочувствую.

Великолепное, незабываемое зрелище, вызывающее чувство безграничного восторга. Вы охвачены священным трепетом, ваш разум порывается слагать бессмертные гимны во славу Богам, даровавшим вам жизнь. Вы отчётливо и ясно понимаете, что стали созерцателем истинного совершенства.

И вдруг…

Что это там синее на жёлтом?

Маленькое, едва различимое, оно вмешалось в танец гармонии, и разрушило сказку.

Вы сломя голову, бежите, к замеченному вами дефекту, давите по дороге то, чем миг назад любовались, самозабвенно затаив дыхание.

А как иначе? Надо устранить изъян.

Вы достигли цели.

И что же перед вами?

Всего лишь сорняк. Хрупкий василёк одиноким сапфиром сияет на величественном золоте созревшей пшеницы. Ещё миг вы смотрите на него. И вдруг, всё вокруг перестаёт существовать для вас, растворяется в маленьком нежном создании, балансирующем на тоненьком стебельке. Он не вписывается в свой мир, он не вписывается в ваш мир, где царствует пшеница. Но он есть, и вам повезло познать его красоту. Он не из этого измерения, но он материален, он существует.

Вот так и Маша. Я не сразу увидела её красоту, потому что она не вписывалась в рамки моего суждения об этом понятии. Но когда осознала,… где-то в самой глубине моего мироощущения меня кольнула зависть.

Мне никогда не стать такой.

Моя многократно воспетая красота наполняла каждую чёрточку Машиного лица и все до единого изгибы стройного стана. Я не зря сравнила её с васильком, Маша излучала беспримерную кротость и редчайшее в наше время качество – терпение. Такие глаза, как у Маши, не бывают равнодушными. Большие, немного выпуклые, они кажутся чуть-чуть удивлёнными. Две карие бусины озаряли пространство убогого теперь зала, хотелось глядеться в них бесконечно. Матово-белая кожа с нежно-розовым отливом на щеках оттеняла этот странный, очаровывающий эффект глаз. Изогнутые в дугу с изломом брови и средней пышности ресницы подчёркивали лилейность кожи и противоестественную белизну волос, прямыми прядями струящихся по груди и плечам. Изящный носик и небольшие чувственные губы дополняли и без того завораживающую картину.

Маша сидела, но было очевидно, что она достаточно выше меня.

Моя огорошенная физиономия, кажется, её не порадовала.

Я постаралась привести лицо в нормальный вид.

А что собственно такого я увидела?

Ну, красивая девушка. Так я не мужик, чтобы так беспардонно таращиться на неё.

Стоп!

Если меня словно молнией пронзило, то как Машина внешность действует на мужчин?

- Проблемы? – Где-то сбоку прогремел голос Пенелопы Витальевны. Я и забыла, что она существует.

- Да. – Маша протянула директрисе какую-то брошюру. Глаза её теперь озадаченно смотрели на начальницу, но смущение, вызванное моим диким восторгом, ещё сквозило в облике девушки.

- Хм… - Озабоченно хмыкнула Пенелопа Витальевна

- Я точно помню, что она переиздавалась, а тут нет никаких признаков нового выхода. – Рассеяно проговорила Маша. Её восхитительно-певучий голос буквально пригвоздил меня к полу.

- Сейчас посмотрим. – Пенелопа Витальевна принялась крутить книгу, потом перелистала, нашла слипшиеся страницы, подобрала со стола инструмент-мутант и ловко резанула листы. Удовлетворённо причмокнула и показала Маше какую-то пометку. – Переиздаваться-то переиздавалась, но её уже больше трёх лет в руках никто не держал.

Маша приняла от директрисы брошюру и со словами: «Дай Бог, чтобы тебя заметили» положила в одну из корзин на колёсах.

Ничего из происходящего я не поняла, потому просто стояла и глупо улыбалась, мечтая сделать Маше предложение.

Ой.

Что это со мною?

Я же женщина.

- Вот и Юля с Иваном вернулись. – Пропела Пенелопа Витальевна. – Что ж пойдём знакомиться с вашей резиденцией.

- Ага. – Выдавила я, в последний раз огладывая огроменный отдел и замечая скромненькую дверцу со стороны складов.

Получается, что за коморкой Пенелопы Витальевны есть ещё одно помещеньице. Я решила не спрашивать о его предназначении, не хотелось услышать что-нибудь вроде: «Это секретная комната, тебя не касается, что в ней».

- Мам, там такие книжечки есть, меньше моей ладошки. Представляешь? – Ваня безуспешно искал моего внимания.

- Ага. – Снова буркнула я и позволила сыну себя увести.

Мы опять шли по коридору. Ваня что-то щебетал, путаясь у меня под ногами. Он естественно, не заметил в Машиной внешности ничего такого. Для него я самая красивая и точка. А я в свою очередь пренебрегла наружностью Нины и Юли. В другой ситуации они бы меня потрясли, но сейчас не впечатлили ни на грамм. И виновата в этом Маша. Помните, как в песне поётся: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой»?

И если я не увидела в высокой зеленоглазой Нине сногсшибательной красавицы, то скажите на милость, насколько я проигрываю в вышеупомянутом сравнении?

Не берусь предполагать. Если Богом так дано, чего обижаться. Каждому - своё.

И не думайте, что Бог кого-нибудь обделил. Так не бывает. Просто не надо заглядывать, давясь завистью, что есть у других, а пошебуршить в своей котомке, поискать и присмотреться к тому, что нашли. Поверьте, вы не останетесь в обиде.

Так мы ознакомились со всеми отделами, кроме моего.

Была половина двенадцатого, когда я, Ванечка и Пенелопа Витальевна поднимались в мой, детский отдел.

Честно признаться, ноги не несли на рабочее место. Я обдумывала то, что увидела и приходила к неприятному выводу, что я, всегда считавшая себя если не красавицей, то уж точно умницей, ничегошеньки не поняла. Хуже всего то, что я ещё и запуталась.

От замешательства и разочарования у меня начинала болеть голова, мне уже казалось, что в черепной коробке завёлся рой пчёл, который не только гудит, но и жалит. - Так тебе, дура! Не соображаешь? Мы тебя научим думать.

Мы стояли на площадке второго этажа, на пороге моего отдела и я рискнула спросить Пенелопу Витальевну.

- Мне показалось, или Маша на самом деле обладает не земной внешностью?

Пенелопа Витальевна хмыкнула:

- Что собиралась ей руку и сердце предложить?

Я покраснела.

- Не стыдись. – Она добродушно потрепала моё плечо. – Все через это прошли. Даже я.

Я не поверила. Наверное, моя чрезвычайно проницательная директриса хочет ободрить меня. Но откуда тогда она знает про руку и сердце? Надеюсь, она мысли мои не прочла.

- Мы все здесь по зову сердца, чтобы защитить книги, те, что заслужили бессмертия. А у Маши есть две причины прятаться вдали от цивилизации. Надеюсь, ты поняла суть второй причины.

Я согласно кивнула и представила себе полчища воздыхателей, волочащихся за Машей по городской улице.

- Так что постарайся не акцентировать своё внимание на Маше. Её это больно ранит.

- Хорошо.

Пенелопа Витальевна толкнула дверь и …