Глава 4

Не знаю, какого черта со мной творится. Может, догоняет пресловутый кризис среднего возраста, но что ни делаю — никакого удовлетворения. История с Милкой просто ярче это все подсветила. Неясная тревога зудит внутри. Хотя с чего вдруг? В жизни не происходит абсолютно ничего нового или от меня независящего. Так откуда этой самой тревоге взяться? А тут еще, как назло, несколько раз за день проезжаем прямо под окнами травмы. Девчонка эта… Эмилия. В любой другой раз перепоручил бы ее кому-то другому, и даже не вспомнил бы. А тут места себе не нахожу. И мысли, мысли, мысли… О том, как изменился. И что из себя теперь представляю. И как бы я себе, двадцатилетнему, понравился таким.

— Степ, давай заедем. — Киваю на сереющее впереди здание больницы

— Никак не вычухается девочка?

Вон, даже водила мой удивляется, что я сюда зачастил. Выходит, и он меня какой-то мразью бездушной считает? С одной стороны — похер. Не тот масштаб у Степана, чтобы я на него делал поправку. С другой… Когда это я людей стал их масштабом мерить? Наверное, давно. Вот блядь.

— Да нет. Ей как раз таки лучше. Сегодня, может, поговорим. Обсудим дальнейшие действия.

Степан кивает и переводит тему:

— Милана про свою бэху интересовалась, Роберт Константинович.

— Я в курсе. Хер ей, а не машина.

Водитель мой ответ, конечно, не комментирует. И даже бровью не ведет — вышколен. Но я готов отдать руку на отсечение, что он одобряет мое решение.

Серьезно, Роб, ищешь одобрения в глазах водителя? А, к черту!

Ослабляю узел на галстуке и выбираюсь из салона. Иду уже привычным маршрутом. Перед тем как войти, несколько раз громко стучу и только после толкаю дверь:

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Встречаюсь взглядом с рыжей, прохожусь по лицу, поднятым к голове рукам с зажатой в одной из них расческой и стремному застиранному халату размеров на пять больше, чем надо, открывающему отличный вид на место, где у нормальной женщины должна быть ложбинка, а у нее и намека нет. Будто считав мои мысли, Эмилия насмешливо кривит губы. И опускает руки на колени. А вот прикрываться не спешит. Ну и к черту. Смотреть там все равно не на что. Драматическая пауза затягивается, и я тороплюсь ее заглушить:

— Меня зовут Роберт Константинович.

— Так вот ты какой, мой несостоявшийся убийца, — ухмыляется деваха.

Я ожидал чего угодно, но точно не этого. Нашей потерпевшей, судя по всему, палец в рот не клади. Куда только ее испуг делся? Сидит вон, оскалилась.

— Почему ты решила, что это я?

— А зачем бы еще кому-то вроде вас понадобилось обивать пороги моей палаты? Боитесь, что я на вас заявлю?

— Разве ты не в курсе, что сама виновна в аварии? — осаживаю девицу.

— В курсе. У меня был следователь, — парирует зло. — Так что если вы пришли, чтобы поведать мне эту увлекательную историю — только зря потратили время. Дядя с нарядной ксивой очень доходчиво мне все объяснил, — добавляет с язвительной улыбкой.

Ловлю себя на том, что тоже ужасно злюсь. И беспощадно хлестким ответам Эмилии, и тому, что менты ее прессанули, похоже, хотя их никто не просил жестить. Теперь ведь вообще непонятно, как с ней выстраивать коммуникацию. Медлю. Взгляд то и дело цепляется за детали. Бритый висок на контрасте с оставшейся рыжей копной, синяки, зажившие ссадины. И руки, которыми она вцепилась в плечи, отгораживаясь от меня и происходящего. Это все словно кричит — виновен.

— В общем, так, Эмилия…

— Меня все Милей зовут. — Я удивленно вскидываю брови. Какое мне дело до этого? А рыжая воспринимает мою реакцию по-своему и, хищно оскалившись, поясняет: — Я же видите какая длинная. Целый метр восемьдесят три. Поэтому — Миля. — А для пущей наглядности вытягивает перед собой тощие бесконечные ноги. А потом как будто смущается: — Да вы продолжайте. Все никак не запомню, что взрослых перебивать невежливо.

Это она сейчас намекнула на то, что я старый? Давлю взбухающее, как тесто на дрожжах, раздражение.

— Так вот, Эмилия, твоим несостоявшимся убийцей был вовсе не я.

— А-а-а, ну да. У вас, наверное, личный водитель имеется.

Почему я не могу отделаться от мысли, что она надо мной издевается? Вот не могу, и все. И ведь ее слова попадают в цель. Вот что странно. Щеки начинают гореть. У меня. Начинают. Гореть. Блядь. Щеки.

— Нет. Меня вообще не было в той машине.

— А кто был? Дайте угадаю. Ваша жена? Нет? — оживляется. — Любовница? Тоже мимо? Тогда непутевый сын?

Ей как будто и впрямь нравится эта угадайка. Глаза лихорадочно горят, щеки порозовели…

— Вообще-то дочь. Кстати, ты не могла бы чуть прикрутить подачу яда? Я же вроде к тебе нормально. Не обидел никак. Наоборот. Хочу помочь.

Девка прикусывает щеку, пытаясь скрыть очередную улыбочку. И делает в воздухе демонстративный жест рукой. Типа и впрямь перекрывает подачу. Бесит неимоверно. Стискиваю челюсти. Если так дело пойдет и дальше, вычту из ее отступных деньги на визит к стоматологу. Интересно, какого хера я это терплю? Уж не потому ли, что заслужил? Каждое, мать его, слово?

— И чем же вы мне хотите помочь?

Эмилия подтягивает к себе ноги, обхватывает руками колени. Пялюсь на ее пальцы с розовым педикюром. Длинные, как и все в ней.

— Это ты мне скажи, чем. Реабилитация, само собой, на мне, лечение. Да почему ты так пялишься?!

Дела-а-а, Роберт Константинович, совсем ты плох. Если какой-то соплячке удается так легко выводить тебя, батенька, на эмоции.

— Гадаю, откуда ты такой неравнодушный взялся.

— Вы, — рявкаю я, — взялись.

— Суть ведь не изменится. Могли ничего не делать. Ментам-то уже забашляли. Вопрос решен.

Ну и как тебе фрукт, Роб? Как-как… Кислый. Говорю же, аж зубы сводит. С ума сойти.

— Это было бы неправильно. Учитывая обстоятельства.

— Учитывая обстоятельства, неправильным было бы делать меня виновной в том, чего я не совершала, — режет зло. И ведь нечем крыть.

— Тогда бы моя дочь села. А ей всего восемнадцать.

— Мне девятнадцать. А я могла умереть. Из-за вашей дочери.

Шах и мат, Роберт Константинович. Уделала тебя соплюха.

Просовываю руки в карманы и отворачиваюсь к окну. Совесть… Что ж ты, спящая красавица, так не вовремя проснулась, а? Какого хрена?

— Напиши встречное заявление.

«Ты спятил, Роб?! Совсем ебанулся?» — орет внутренний голос.

— Нет. Не буду.

— Почему?

— Я не вписываюсь в заранее проигрышные партии. Берегу нервы.

— А как же принципы?

— К сожалению, принципы — роскошь далеко не для всех.

Голос Эмилии впервые звучит печально. И очень устало, да. Медленно оборачиваюсь. Ловлю взгляд рыжей. Между ними с Миланой какой-то год разницы, а в жизненном опыте, насколько я могу судить, пропасть. Тошно-то как…

— Почему ты на меня так смотришь? — повторяю свой вопрос.

— Жаль вас. Нелегко вам, наверно, по жизни.

— Себя пожалей, болезная, — тихо закипаю. — Бери, вон, ручку, бумажку, пиши, что надо. И я пойду.

— А вы правда все-все можете?

— Говори. Сколько?

— Да нет, — отмахивается, — вы не так поняли. Мне нужно телефонный номер восстановить. Мой телефон по дороге раскатало вместе с симкой. А к ней все привязано. Сами знаете, как оно.

— Пиши номер. — Киваю. — Что-нибудь еще?

— Да. Со мной была сумка с вещами. Можно ее вернуть? Это очень важно.

— Она у ментов. Вернут. Не переживай.

— Супер.

— И что? Никаких других пожеланий не будет?

Рыжая качает головой. Наш разговор ее утомил. Язвить мне и дальше у нее попросту нет сил. Как и выпрашивать компенсацию.

— Только это, — облизывает запекшиеся губы. — Лечение, вы сказали, оплатите.

— Да. Все, что нужно. Об этом не беспокойся.

— Спасибо.

За что, блядь? Никакого удовлетворения я не ощущаю. Хотя, помнится, психолог, к которому я как-то раз обращался, заверял, будто помощь нуждающимся — лучший способ, чтобы почувствовать себя лучше. По факту выходит, что помог я как-то хреново. Просто разгреб проблемы, которые сам же, пусть чужими руками, и создал.

Девчонка вообще уже еле сидит. И от этого еще более херово. Такая муть в душе поднялась. Хлопаю по карманам в поисках визитки.

— Вот. Это прямой номер.

— А?

Говорю же. Совсем рыжая поплыла.

— По этому номеру отвечу сразу я, — терпеливо ей разъясняю. — Не секретари или замы. Поняла? Если вдруг что-то понадобится — звони.

— Спасибо.

Что на это сказать? Нечего. Я лишь отрывисто киваю и ухожу, смерив напоследок полным ненависти взглядом ее халат.

Сбегая по лестнице, набираю Мохова:

— Витя, ты говорил, что при девке была сумка. Свяжись с ментами. Пусть привезут. Какого черта она еще у них?

— Эм… — не сразу включается Виктор. — А, вы про потерпевшую?

— Потерпевшая — моя дочь. Ты что-то путаешь. Но сумку привезите. А еще позвони Савельеву в МТС. Пусть девочке перевыпустят симку. И купи ей… какой там айфон последний? Сегодня же. Отзвонись, когда все решите.

— В больницу, что ли, отвезти? — тупит Мохов.

— Нет, мне. Все. Работайте. — Отключаюсь и следом набираю Милку.

— Да-а-а, папуль! Я только из деканата вышла, — хвастается моя детка.

— Молодец. Значит, сейчас свободна?

— Ну-у-у как? Мы с одногруппниками хотели посидеть где-нибудь, познакомиться поближе. Первый курс же.

В лицо бьет раскаленный воздух. Осень на носу, а солнце все палит. Лезу в карман за сигаретами и зажигалкой. Курить брошу, когда жизнь поспокойней станет. Достаю одну, с удовольствием затягиваюсь.

— Познакомишься в другой раз. У меня для тебя есть поручение.

— Ну, па-а-ап! Все пойдут. А я что — хуже других?

— Ты поедешь к девочке, которую сбила, Мила. И извинишься.

— Я? А зачем? Менты воду мутят? Все же уже решено…

— Решено, да. А извинишься ты, потому как искренне раскаиваешься. Ты же раскаиваешься, Мила?

— Конечно. Мне очень жаль.

— Вот и славно, расскажешь об этом Эмилии. Постарайся, чтобы прозвучало правдоподобно.

— Я правильно понимаю, что это и всё твое поручение? Почему я не могу поехать к ней, скажем, вечером? — в голосе дочки звучит неприкрытая обида.

— Нет, не всё. Перед тем, как поехать к Эмилии… — затягиваюсь, — вечером, — добавляю издевки голосу, — ты сначала поедешь в торговый центр и купишь ей одежду.

— К-какую одежду? — от изумления Милка запинается.

— Обычную, Милан. Кажется, твой стилист зовет это «базовой капсулой». Она там в халате с чужого плеча сидит. Вещей нет. И некому привезти, сечешь? Купи, я не знаю, спортивный костюм какой-нибудь, в чем спать, футболки, трусы!

— Трусы?! Папа!

— Это меньшее, что ты можешь сделать.

— Да я даже размеров ее не знаю!

— Она худая. Очень. Худее тебя. И выше. Метр восемьдесят три.

— А ты откуда знаешь?

— Из показаний дела, — нещадно вру. — Что еще может понадобиться девочке твоего возраста, у которой ничего не осталось?

— Ну-у, косметика, уход, духи… А деньги мне где на это взять?

— Со своих, милая, со своих.

— Папа!

— Считай, это твое наказание.

— Мое наказание — такси до конца дней.

— С каких пор бизнес-класс стал наказанием?

— Ладно, — пыхтит Милка. — Куплю.

— Я проверю, Мил, — предупреждаю на всякий случай.

— И проверяй! Думаешь, я совсем конченая? Думаешь, бездушная, да? А мне ее по-настоящему жалко.

— Вот и хорошо, Мил. Ты, когда все купишь, подскочи ко мне. Я тебе еще кое-что передам. Отдашь Эмилии тоже.

Милка заверяет, что сделает все в лучшем виде. Сомневаться в этом мне не приходится. Кажется, под конец нашего разговора она даже прониклась отведенной ей ролью благодетельницы. Вот и пусть. Пусть своими глазами увидит, что наделала. А потом можно будет ставить точку. Я сделал все, что мог. Все, хватит. Припахать Милку — хорошее решение. Сам я рыжую язву видеть больше не хочу. Что-то такое она во мне будит странное. То, что сто лет не испытывал. А если и испытывал, то с успехом подавлял. Рядом с ней я чувствую себя последним козлиной.

Отсекаю посторонние мысли и с головой погружаюсь в работу. Той всегда хватает. Можно не волноваться, что мне не на что будет переключиться. Ближе к вечеру в кабинет заглядывает Мохов. В руках белый пакет с, пожалуй, самым известным в мире логотипом. И видавшая виды сумка.

— Все сделали в лучшем виде.

— Надеюсь, хоть не сам занимался?

— Нет, конечно, послал стажера. Они у нас молодцы.

— Спасибо. Пока все.

Не успевает Виктор выйти, как звонит Милка:

— Пап, у меня столько пакетов, что до тебя мне никак не добраться! Может, ты кого-то попросишь вынести то, что мне надо этой девушке передать?

Можно, конечно, и так. Но хочется самому убедиться, что Мила выполнила мое поручение как следует.

— Скинь номер тачки. Я принесу. Заодно и объясню, как тебе найти палату Эмилии.