Глава 7

— Папа! Ну, наконец-то! Есть разговор.

Отвечать не спешу. Смотрю в окно, сунув руки в карманы. С наслаждением подставляю лицо совсем уж по-осеннему холодному ветру, проникающему в распахнутую настежь дверь. Будет дождь. С севера, затягивая прозрачную голубизну, стремительно надвигается темно-фиолетовая полоса. Серо, будто так до конца и не рассвело.

— Опять разговор? Тачку я тебе вроде отдал.

Угу. Еще неделю назад. Надоело Милкино нытье слушать. Особенно в дуэте с Тамарой. Пожизненное наказание сменилось испытательным сроком. Не прошло и двух месяцев. Милана клятвенно обещала быть внимательнее. Плюс я ее отправил на курсы экстремального вождения. А еще предупредил, что в следующий раз не стану ее вытаскивать. Милка покивала, но, естественно, мне не поверила. Да я и сам не очень-то себе верил. Куда ее, дуру, денешь? Своя же.

— Я по другому поводу.

— Это по какому?

— У Юры моего день рождения.

— Поздравляю. И что?

— Не сейчас, — машет Милка рукой. — Через две недели. Он устраивает вечеринку в Дубае, заказывает борт для друзей, апартаменты. В общем, я хочу полететь.

— Исключено. Одна ты никуда не поедешь.

— Я не одна, пап, — закатывает глаза, — в этом весь смысл.

— Когда планируется мероприятие?

— Двадцать седьмого.

— Это же рабочая неделя. Тебе в универ не нужно?

— Универ никуда не денется. Мне в него всегда нужно. Устала — жуть. Отдохнем под солнышком, и снова в бой. Там море, бархатный сезон, папусь. А здесь — сам видишь, — поджимает губы.

— Кто из взрослых будет?

— Ну каких взрослых? Мы сами взрослые. Юре вообще двадцать.

Ага. Как же. Представляю, что это будет за шабаш. Золотая молодежь, алкоголь рекой, наркоту ж наверняка какие-нибудь придурки притащат. А там законы — жесть. И своя юрисдикция — даже я буду бессилен.

— Нет, Мил даже не мечтай, — осекаюсь, отвлекаясь на запиликавший телефон.

— Но…

— Минуту!

Непонимающе гляжу на имя абонента. Кто это? Какой Юлий Борисыч? Имя скользит по экрану бегущей строкой и заканчивается пояснением «зав травмы». Брови невольно взлетают вверх. Свой номер я оставлял Юлию Борисовичу, чтобы он держал меня в курсе состояния рыжей. С тех пор как она выписалась, прошло почти полтора месяца, так с чего вдруг этот звонок?

— Воинов.

— Доброе утро, Роберт Константинович. Извините за беспокойство, но я совершенно не знаю, к кому еще мне обратиться.

— Я вас слушаю.

Оставив Милку одну, шагаю прочь из кухни.

— Ситуация, мягко говоря, нетипичная. И, конечно, к вам уже не относится. Но я не представляю, что мне делать.

— Вы это уже говорили. Можно теперь конкретики? — обрываю Орлова.

— Я касательно Эмилии. Девочки, здоровьем которой вы опекались.

Ах вот как, значит, это называется? Дергаю губы в невеселой улыбке. Ну ладно.

— И что с ней? Какие-то осложнения? Я не очень в теме. Она, кажется, проходила реабилитацию? Что-то пошло не так?

— В том-то и дело, что не проходила. Когда ей? Учится. Пашет как лошадь. В этом, конечно, и моя немалая доля вины, но что мне было делать? Не вышвыривать же девчонку на улицу, — как будто сам с собой спорит Юлия Борисович и замечает, смутившись: — Простите, я, наверное, очень сбивчиво объясняюсь.

— Очень, — не берусь сглаживать я. — Что конкретно случилось, и чем я могу помочь?

— Эмилия упала во время смены. У нее случилось небольшое кровоизлияние в мозг. Не знаю, в курсе ли вы, но после выписки ей некуда было идти. В смысле, ей жить было негде. Вот она и попросилась ко мне в отделение санитаркой. Днем учится, ночью работает. Живет, если можно так сказать, при больнице.

Застываю с комично открытым ртом. Стою. Обтекаю. Это что за поебень я сейчас услышал?

— Та-а-ак. А дальше что? — дергаюсь в поисках сигарет.

— Ну, а что дальше? Ей нужно было себя беречь! А возможности такой не было. Держать девочку у себя я не могу, а куда ее на этот раз выписывать, ума не приложу. Выгонять на улицу?

Подкуриваю. Дым душит, попав не в то горло. Закашливаюсь. Если честно, что с этим делать, я не имею ни малейшего представления. Только забылось все. И вот опять. Кровоизлияние. А там девчонка, девятнадцать лет. Вот чем эта дура думала?! А я? Знал ведь, что на ее родню надежды нет, но почему-то и предположить не мог, что все настолько дерьмово. В смысле, я вообще об этой девке не думал, рассудив, что и так для нее сделал более чем достаточно. Но, сука, недоделал, получается. И вот опять двадцать пять. Все, что улеглось внутри, взвивается. И во рту горчит. Какого черта, спрашивается, сама не позвонила? Что и кому хотела доказать? Гордая до хера, да?

Видно, я слишком затягиваю паузу, погрузившись в свои мысли. Потому что Орлов опять начинает говорить:

— Я понимаю, что это не вашего уровня проблема, Роберт Константинович. Но, может, вы бы меня состыковали с каким-нибудь своим человеком. Ну не просто же так эта девочка лишилась здоровья! Что вам стоит помочь ей?

Да ничего не стоит! Но какого черта она не попросила сразу?! Чувствую себя так, будто меня носом в собственное дерьмо тычут.

— Ей-то много не надо. Крыша над головой и небольшое содержание, пока не окрепнет.

— Она еще в больнице? — с шипением затягиваюсь.

— Да. Готовим выписку.

— Я подъеду. Решим. Раньше надо было звонить, — замечаю резко.

— Раньше беспокоить постеснялся, — оправдывается Орлов.

Стеснительные какие! За мой счет. А ты теперь жри себя за то, что недосмотрел.

Санитаркой она работала. После черепно-мозговой. С ума они там все посходили, что ли?!

Сгребаю пиджак. Иду к выходу.

— Пап, так что, я еду? — догоняет Милка.

— Нет.

— Ну пап! Ты же… ты… мне всю жизнь портишь!

В затылке тянет. Руки подрагивают. Никогда Милку не бил, а сейчас хочется ее как нашкодившего котенка встряхнуть за шкирку. Чтобы мозги вставить на место. Жизнь я ей, видите ли, порчу. Да что она вообще об этой жизни знает? Ее бы на место Эмилии. Хоть на месяцок.

Жесть. Жесть! Жесть… Как же все достало!

— Я все сказал. Чужая страна, пьяные, охреневшие от вседозволенности мажоры… Нет, Мила.

Дождь все-таки припускает. Успеваю даже намокнуть, пока дохожу до машины.

— В травму, Степан.

Водитель чуть удивленно дергает бровью, но вопросов не задает. Чертыхаясь, стряхиваю с пиджака холодную осеннюю морось. Вопросов нерешенных полно, хотел хоть почту в дороге проверить, да сделать пару звонков, а вместо этого в окно пялюсь на размытые мелкой осенней моросью пейзажи.

Бахилы, халат, отделение. Верчу головой, вспоминая, где тут что, и замечаю Эмилию. Сидит, нахохлившись, как воробей, на топчане у информационного стенда. Кажется, еще более худая, чем я запомнил. Измученная. Перепуганная… Растерянная. Взгляд скользит в пространстве, ни на чем не задерживаясь. Руки шарят по предплечьям, словно в попытке согреться. Картина — обнять и плакать.

Стискиваю зубы и решительно шагаю вперед.

— Чего не позвонила?

Девчонка дергается, напуганная моим тоном. Упс. Простите. Чего не хотел — того не хотел. Хотя кого я обманываю? Я ей еще и по заднице настучал бы, чтобы в следующий раз не геройствовала.

— Роберт Константинович? — растерянно моргает. — Юлий Борисыч сказал, от вас будет человек…

Ага. А тут я собственной персоной. Опять. Только перестал анализировать, что это был за порыв, и на тебе.

— Он и есть, — киваю за спину на Степана. — Отнеси вещи в машину, Степ, — морщусь. — Это все? — возвращаюсь к рыжей взглядом.

— Да, — шепчет она, откашлявшись. — Извините. Я… Не надо было. Я сама. То есть вы не должны…

— В машине жди, — отмахиваюсь от ее бессвязных лепетаний. Куда только делась Милина борзота? Схлынула с остатками красок на лице? Жесть ведь. Глаза блеклые, волосы будто выцвели, кожа серая. Из красочного — если только огромные синяки под глазами. Она и раньше была не особенно красивой, а сейчас вообще — жесть.

Желание встряхнуть идиотку становится сильнее. Но я сдерживаю гнев. Если так разобраться, себе съездить хочется гораздо сильнее. Почему-то.

Сунув руки в карманы, сжимаю кулаки. Молча наблюдаю за Степаном, который сгреб сумки и рыжую под локоток подхватил. Нет, ну все правильно. Я бы тоже подстраховался. Вдруг она отъедет, не дойдя до машины. Учитывая, как она выглядит, это вполне возможно.

Толкаю дверь в кабинет зава.

— Добрый день, Юлий Борисович.

— Роберт Константинович? — округляет тот глаза. — А Эмилия…

— Ждет в машине. Только вы уверены, что ее можно выписывать?

— Более чем. Конечно, ей еще нужно лечиться, но это можно делать и дома. Я могу посоветовать медсестру и массажиста, но их услуги…

— Я оплачу, не проблема, — перебиваю нетерпеливо. На двенадцать у меня назначено подряд два совещания, а уже без пятнадцати. — Это все? Или будут еще какие-то пожелания?

— Нет. Ей положен отдых, отдых, и еще раз отдых. И еще нормальное питание, потому что, как я потом уже понял, — Орлов поджимает губы, — на еде Эмилия тоже экономила.

Да блядь! На здравом смысле она экономила. На здравом смысле!

От злости челюсти сводит так, что зубы не могу расцепить, чтоб ответить. Отрывисто киваю, мажу по Орлову разъяренным взглядом (хотя он-то в чем виноват?) и выхожу за дверь.

На крыльце закуриваю. Выдыхаю дым, поднимаю взгляд к затянутому тучами небу. И снова опускаю. На серой кирпичной стене предупреждающая табличка «курение запрещено». Плевать вроде бы. Мне никто и ничего не посмеет сказать. Но какого-то черта я выхожу из-под козырька под дождь, чтобы докурить там. Из-под козырька и из зоны собственного комфорта, в которой, если честно, для меня давно уж не существует каких-то правил. Раньше это казалось нормальным. Большая ответственность в одном предполагает больший простор для маневра в другом. Вот только ни хрена же непонятно, где та мера условности, на которую ориентироваться, чтобы не пойти совсем уж по беспределу. Прежде я ориентировался на себя. Собственное ощущение правильного. А теперь не могу отделаться от мысли, что потерял связь с реальностью. Занесло… Ой, занесло тебя, Воинов.

Над башкой распрямляется зонт.

— Промокнете, Роберт Константиныч.

Хмыкаю. Надо мной зонт, а сам под дождем. Ладно. Такая работа.

— Да я уже все. Пойдем.

Чертыхаясь, обхожу лужи. Ныряю в салон. К рыжей, что вжалась боком в противоположную дверь. В кармане телефон звонит.

— Роберт Константинович, у вас с Большаковым совещание.

— Сань, давай все переноси. У меня тут, — кошусь на Эмилию, — форсмажор. Есть куда подвинуть?

— Так ведь он уже десять минут как у нас в офисе.

— Черт. Тогда пусть с ним Алексей Дмитриевич встретится. Он в теме. Потом что?

— Горинов.

— Так, это ж правительственное. Ч-черт. Ладно. Туда постараюсь успеть. Остальное раскидай. — Отбив звонок помощника, бросаю ожидающему моего распоряжения водителю: — На Гранатовую, Степ. И давай, что ли, мигалку врубай. Весь день по одному месту.

— Я бы сама справилась, — шелестит Эмилия.

— Ага. Вижу.

Отворачивается, поджав дрожащие губы.

— Куда вы меня везете?

— Поживешь пока в моей городской квартире.

Вскидывается. Глазищи на пол-лица. Язык нервно по губам проходится. Что-то хочет сказать, но я не позволяю ей даже рта открыть.

— Избавь. Квартирой я практически не пользуюсь. Сам живу за городом. Потом найдем что-то более подходящее — съедешь. С работой и прочей херней ты завязываешь до полного выздоровления. Твои геройства никому не нужны. Расходы я возьму на себя. Все же косвенно я виноват в том, что ты в такой жопе. Оклемаешься — верну право голоса. С планом реабилитации ознакомишься, когда он будет составлен. Медперсонал я найму.

— Зачем медперсонал?!

— Уколы ставить…

— Я и сама могу.

— Там еще какие-то процедуры. — Опять отмахиваюсь. — Мне с этим поскорее покончить хочется.

— В первой половине дня у меня занятия.

— Какие в твоем состоянии занятия?

— От этого не откажусь. Что, вы зря целый курс оплатили?! — возмущается.

— Ты мои деньги не считай. Вот, кстати, — достаю карточку, которую год назад отобрал у Милки, когда та на шопинге в Милане за день скупила сумок на сто тридцать тыщ. Не деревянных, естественно.

Смотрит. И не торопится забирать. В глазах, сколько не отводит, видно — борьба. Надеюсь, умница победит гордячку. Так и происходит.

— Я много не потрачу. Не волнуйтесь.

Пропускаю мимо ушей. Все так говорят поначалу.

— Приехали. Пойдем, покажу здесь все.