Глава 10

— Вот это неплохо. Но, пожалуйста, держите в уме, что один и тот же кадр нельзя сделать два раза.

— Почему нет? Тарковский переснимал Сталкера трижды.

— Ну да. А Стругацкие его раз десять переписывали.

Бла-бла-бла. Опускаю голову на сложенные на столе руки. Как же я все это люблю! Невыносимо. Разговоры об искусстве, споры до хрипоты, интереснейшие лекции и сложные практические задания. Это абсолютно моя стихия. Здесь, среди этих ребят, я впервые в жизни чувствую себя на своем месте. А до этого… Не знаю даже, как объяснить. Многие годы мне внушали, что я какая-то ненормальная только потому, что могла запросто предпочесть виртуальную экскурсию по какому-нибудь музею прогулке с друзьями. Или, например, разреветься от невозможности увидеть выставку Вермеера в Амстердаме. Или просто слушая музыку. Конечно, моей опустившейся вечно пьяной матери этого было не понять. Пусть она и не чуралась понятия «культурный отдых», для нее оно скорее подразумевало пьяные посиделки на кухне, чем поход в оперу или театр. И не только для нее, боже. Я росла среди людей, для которых поход на балет был едва ли не стыдным мероприятием только потому, что там «скачут гомосеки в колготках». И мне, чтобы выжить, приходилось приотворяться, что я тоже такая. Смеяться над идиотскими и совершенно не смешными шуточками. Кивать, когда, какой-нибудь очередной забулдыга, поковырявшись в зубах, изрекал: «Да что вообще в этом Черном квадрате такого? Черный квадрат любой идиот может намалевать». Как тут не сойти с ума? Нарастить броню. Спрятать собственную уязвимость за маской язвительной стервы. Для себя я нашла такой выход. А теперь вот никак не могу эту броню снять. Будто она прочно в меня вросла.

— Эй! Эмилия!

— М-м-м?

— Спрашиваю, пойдешь с нами? Мы хотим в Родене упасть. Или тебе опять на работу?

Растерянно смотрю на Сережку. Симпатичного парня, с которым мы с первого дня сидим за одной партой. Если честно, я даже не знаю, почему он еще от меня не отсел. Я и так-то не самая лучшая собеседница, а уж после аварии… Сил хватает лишь на то, чтобы впитывать материал.

— Нет. В той работе пока отпала необходимость, — пожимаю плечами. — Можем сходить. А кто еще будет?

— Да все наши. Мы часто по пятницам собираемся. Если тебе потом далеко, я на колесах. Могу подбросить.

— Нет, я тут рядышком на Гранатовой живу.

— Ни хрена себе, — присвистывает Серега. — У тебя объявился богатый дедушка?

Смеюсь, запрокинув голову.

— Нет. Не угадал.

— Любовник? — поигрывает бровью Сергей.

— Да ну тебя! — толкаю Серого в бок и начинаю сгребать в сумку блокнот и ручки.

— У тебя телефон звонит.

И правда. Все никак не привыкну к рингтону. Звонят-то мне нечасто. И слава богу, конечно, я сознательно свела на нет почти все контакты из прежней жизни.

— Алло!

— Добрый день. У меня посылка на ваше имя. Удобно будет получить в течение часа?

— Я ничего не заказывала, — теряюсь.

— Эмилия Юмина?

— Да. Это я.

— Гранатовая, восемь?

— Кажется…

— Тогда никакой ошибки. Так я подъеду?

Конечно, можно и перенести встречу, но я почему-то не делаю этого. Сережа выглядит по-настоящему расстроенным. Жаль, он хороший парень. Но там посылка. И мне до жути любопытно, что в ней. Ведь о том, что я живу на Гранатовой, кроме меня, знает лишь один человек. Воинов. И, значит, эта посылка от него…

Домой едва не бегу. Набираю пароль от калитки, здороваюсь с охранниками и консьержкой. Безопасность здесь на должном уровне. И это не может не радовать человека, который рос в среде, в которой круглосуточно нужно было находиться на стреме. Прилететь могло откуда угодно. От пьяных друзей матери, от отчима, или от детдомовцев, когда я жила там.

Поднимаюсь в квартиру. Открываю дверь. Курьер, как назло, задерживается. От нечего делать мою руки и разогреваю себе поесть — Воинов забил холодильник под завязку, и можно не волноваться, что на ужин ничего не останется, даже несмотря на то, что вчера он и сам нехило так приложился к купленным, как я поняла, для меня припасам.

Это было так странно. Тайком наблюдать за тем, как он ест. Ведь обозначить свое присутствие я так и не решилась. И вроде не было в той картине ничего нового. Ну, ест человек, и ест. А мне почему-то хотелось к нему подойти и обнять крепко-крепко. Таким несправедливым мне показалось то, что олигарху не с кем разделить этот ужин.

Дурацкий порыв. Хорошо, что я этого не сделала. Вот бы он охренел.

Наконец, курьер объявляется снова. От нетерпения я едва не подпрыгиваю. Ого, сколько пакетов! Надеюсь, оно…

— …оплачено?

— Да, конечно, распишитесь в получении. На технику предусмотрена гарантия. Чек внутри.

На технику, да? Едва за курьером закрывается дверь, падаю на пол. Открываю первый пакет. В башке нескончаемым каким-то набатом звучит: божемой-божемой-божемой. Он не мог все это купить. Ну, то есть… Здесь ведь тысяч… На сколько? Семь-восемь долларов? Сонька… Моя Сонька. Ни Кэннон, ни Никон. А Сони, о которой я и мечтать не могла. Камера, объективы, вспышка, сумка для техники. Боже, он даже карту памяти купил. Здесь есть, кажется, все.

Сидя в ворохе из пакетов и упаковочной бумаги, диковато озираюсь. Что-то горячее капает на колени. Я плачу? Я плачу! Пытаюсь себя убедить, что это ни черта не значит. Для Воинова такая сумма — тьфу! Он и не заметит. И тут же ругаю себя за малодушие. В конце концов, олигарх ничего, ничего вообще мне не должен. А принимая такой подарок, я уподобляюсь детдомовцам, которые растут с мыслью, что раз уж им так круто не повезло в жизни, то им все на свете должны. Все бы хорошо, но эти ребята потом так привыкают к халяве, что когда она заканчивается, не могут встроиться во взрослую жизнь. Я же другая. Я привыкла рассчитывать только на себя! Наверное, поэтому меня разрывает на части два диаметрально противоположных желания.

С одной стороны, я хочу вернуть подарок.

С другой… Боже, это ведь Сонька!

Если у меня будет нормальная камера, я смогу подрабатывать. Пусть даже съемка свадеб или детских праздников — не то, о чем я мечтала, это неважно. Главное — с чего-то начать. А для этого всего-то и нужно, что перешагнуть через глупую гордость. Дают — бери. Бьют — беги. Это, между прочим, народная мудрость, Миля! Давай, уж не ломайся! — уговариваю себя. Миля меня никогда не подводит. У Мили все четко. Без сантиментов. Уснула она, что ли?!

Телефон тренькает. Краем глаза успеваю прочитать всплывшее на экране сообщение.

«Тебя посылка нашла?»

Надо ответить — да, спасибо! Но ведь я не решила, приму ли подарок. Я неожиданно для себя понимаю, что дело тут не столько даже во мне, сколько в Воинове. Вчерашняя сцена произвела на меня неизгладимое впечатление. И на многое открыла глаза. Я не хочу становиться в один ряд с теми, кто тянет из него соки, ничего не давая взамен. Я дура? Да. Тупая сентиментальная корова. Вроде бы и понимаю, что надо хватать, пока дают, а тут… Не могу. Не работают уговоры. Какой-то блок. Может, я хочу казаться лучше, чем есть. Не знаю…

Бросив пакеты посреди коридора, вылетаю на улицу. Надо проветриться. Пусть даже погода не особо способствует прогулкам. Ветер швыряет в лицо пожелтевшие листья и взвевает клубами пыль. Я делаю несколько фотографий на айфон. А потом вспоминаю о том, как фотографировала Воинова. Поддавшись порыву, прикладываю телефон к уху.

— Стас! Привет. Слушай, тут такое дело… Я хочу забрать свою сумку с реактивами. Ты не мог бы мне завезти? Я подскочу, куда тебе будет удобно.

— Эм… Прямо сегодня?

— Да! Очень надо.

— Ладно. Я наберу, как подъеду.

И снова мне приходится ждать. А ведь пальцы зудят, так хочется проявить фотографии и посмотреть, что там получилось. Даже не жалко пленки, которую я не успела отщелкать.

Встречаемся со Стасом у метро.

— Я на Солярисе. Три семь шесть — номер.

А дальше многозначительная пауза.

— Да ты что? Тачку купил?

— Ага. Сейчас неплохо дела идут.

— Супер. Очень за тебя рада.

— Покажешь при встрече, как, я уже подъезжаю, — смеется Белов. В общем, более тесного общения избежать не удается.

— Поедем, обмоем!

— Так ты же за рулем? — хмыкаю я, включив дерзкую Милю на полную.

— Да что, обязательно пить?

Ну, не знаю. Кажется, слово «обмыть» именно это и подразумевает. В итоге сходимся на том, что выпьем кофе в кондитерской неподалеку. Мне неловко от тех взглядов, которые на меня бросает Стас, пока мы ждем свой заказ. И от его расспросов. Можно, конечно, рассказать правду, но я не уверена, что после Стас не начнет придумывать, как бы мне еще основательней нагреться на ситуации с аварией. А я этого не хочу. У нас разные представления о порядочности.

— Ладно, Стас. Мне бежать надо. Завтра уже нужно принести работы, а у меня конь не валялся, — встряхиваю пакетом, который притащил Белов.

— Давай подкину.

— Нет. Тут недалеко. На метро доеду.

Стас внимательно на меня смотрит, но спорить не берется. С трудом скрывая облегчение, машу рукой и сбегаю.

Фотолабораторию устраиваю прямо в гостевой ванной. Устанавливаю красный свет, все как положено. Вся эта возня с печатью фотографий в домашних условиях — моя медитация. Руки машинально делают свою работу, а мысли уносятся в тот отрезок детства, который еще можно назвать счастливым. Когда жив был мой дед. Вот кто научил меня этой магии… Закусив губу, наблюдаю за тем, как на бумаге проступают черты лица Воинова. Мои черты… Он ведь тоже меня сфотографировал. Как и всегда, на фото выгляжу я лучше, чем в жизни. Но особенным этот снимок делает вовсе не моя физиономия. В случае с этой фотографией все решает авторство. Понимаю, что сохраню её навсегда. Дрожащими руками креплю фотографию к веревке, которую натянула от полотенцесушителя к штанге на душе. В такие моменты время летит незаметно. Заканчиваю дико уставшей. Только взглянув на часы, понимаю, сколько времени провела на ногах! Вот тебе и отдых. Хорошо хоть не забыла уколы поставить.

Абсолютно измученная, опускаюсь на пол, когда слышу:

— Эмилия!

— Я в ванной. Свет, пожалуйста, не включайте!

Спустя несколько десятков секунд и пару оглушительно громких ударов сердца дверь в ванную открывается. На пороге материализуется массивная фигура Воинова.

— У тебя какое-то предубеждение против мессенджеров? — рявкает он. — Что, блядь, так трудно ответить?

В красном свете он выглядит несколько демонически. И сюрреалистически в то же время. Вся моя жизнь сейчас — сплошной сюрреализм.

— Извините, увлеклась, — дергаю рукой.

— Да уж понял.

Делает еще один шаг. С интересом рассматривает висящие на веревке фото. О его подарке мне мы не говорим. Воинов не спрашивает, а сама я так и не решила, как быть. Чтобы не молчать, я дерзко интересуюсь:

— Нравится?

Если в чем я и уверена в этой жизни — так это в своем таланте. Мне каким-то образом удается увидеть то, что не видят другие, и передать это в своих работах. Тот же Воинов у меня получился отлично. Кажется, мне удалось уловить суть этого непростого мужика. На моем фото он не такой, как на тех фотографиях, что я видела в интернете. Потому что только на моем фото он настоящий.

— Нет.

А вот это обидно.

— Хм… А я думала предложить взять эти фотографии в качестве иллюстраций к очередному вашему интервью.

— Я не даю интервью, — Воинов продолжает медленно двигаться, разглядывая и другие мои работы. Ненадолго он останавливается лишь у моего портрета, который сделал сам. — А вот это красиво.

Мое сердце разгоняется до сверхскоростей.

— Если бы я была такой в жизни, сгодилась бы, чтобы со мной отомстить?

— Отомстить? — Воинов оборачивается. — Кому?

— Вашей жене, естественно, — закатываю глаза. А у самой внутри в истерике бьется: «Бля, Миля, ты какого черта творишь?! Ты что у него спрашиваешь? Совсем ненормальная!»

Воинов знакомым уже движением наклоняет к плечу голову, внимательно меня разглядывая. Чувствую себя букашкой, хотя никакого презрения в его взгляде нет. Только искреннее непонимание.

— Ты все-таки сильно ударилась, да? Совсем башка не варит? — замечает хрипло.

Да. Да, наверное… Совсем. Спишем все на черепно-мозговую. И кровоизлияние. И что там еще было? Боже, ну я и идиотка.

Пошатываясь, встаю. За время, что мы провели в тесной ванной, она вся напрочь им пропиталась. Даже реактивами уже не пахнет, а вот его аромат везде.

— Что касается техники… Это лишнее. Правда. Чек в пакете. По нему можно сделать возврат.

Я все-таки дура. Безнадежная.