Глава 9

— Вадик, ну, погоди. Я так не люблю, что ты на меня напал, как животное?

Речь дамочки прерывается тихими задушенными смешками. Дальше я не слушаю. Возвращаюсь в комнату и тихонько прикрываю дверь. Ну, и что мне, мать его, делать? Совершенно непонятно. Хватаюсь за телефон. Воинов просил доложить о самочувствии. Это же означает, что я могу его потревожить, так?

«Ко мне нагрянули гости. Как мне себя вести?»

Перечитываю набранный текст еще и еще раз, не решаясь отправить. В коридоре что-то гремит. Будто в порыве страсти эти двое смели что-то с полки или комода.

Нормально сформулировала. Хороший вопрос. Торопливо жму на кнопку «отправить». И гляжу на экран. Ну же! Ну же… Есть! Прочитано.

«Какие гости?»

«Страстно целующаяся парочка».

«Ты сама-то где?»

«Меня не видели. Отсиживаюсь в гостевой».

Ну, мало ли кто пришел. Вдруг мне нельзя светиться? Я девочка умненькая. На рожон не лезу. Надеюсь, своим появлением здесь я не добавлю Воинову проблем. Чего бы мне хотелось — так именно этого.

«Там и сиди».

И все? Ну, просто супер! Ла-а-адно. Хоть в шкаф лезть не надо. А вот одеться бы не мешало. Но и это не удается сделать. Потому что я слышу приближающиеся голоса.

— Да тише ты, бешеный! — женский.

— Хочу тебя, Томочка… Еле терплю…

С истеричным смешком вцепляюсь в узел на своем полотенце в момент, когда любовники вваливается в комнату. Если это бред моего больного сознания, то чем дальше, тем изощреннее он становится. Тут должна быть, наверное, немая сцена. Но с моих губ рвется хихиканье. Нервы окончательно сдали.

— Ты кто?! Что ты делаешь в моей квартире?!

В её?! Эм… Хлопаю глазами.

— Живу?

Голос звучит не слишком уверенно. Воинов мог бы мне дать более четкие инструкции. Неловко — жуть. И почему-то еще очень-очень смешно. Особенно когда взгляд соскальзывает на Вадика. Тот явно чувствует себя не в своей тарелке. И бешеным не выглядит, по крайней мере, сейчас, а вот испуганным — очень даже.

— Что значит — живешь? Ты как вообще здесь оказалась?

— Ее пригласил я. Привет, Тома.

В этой круговерти появления Воинова никто из нас не заметил, а потому оно вышло очень эффектным. Вадик сначала побелел, потом позеленел, а потом раскраснелся, как маков цвет. Нет, погодите, Воинов, он что — был где-то поблизости?

— Ты охренел, Роб?! Тащишь кого ни попадя в наш дом!

Отчитывая мужа, сама Тома торопливо одергивает одежду. Расстегнутые пуговички на блузке, выбившиеся из-под юбки полы. А я молчу и просто тихо охреневаю. Потому что ее любовник, вон, стоит в двух шагах, а она еще имеет наглость что-то предъявлять мужу. А тот как будто даже и не удивлен.

— Кого ни попадя? Я? — чуть приподнимает бровь и мажет по к тому моменту посиневшему Вадику взглядом.

— Вадим Эдуардович — мой коллега!

— Тома, да мне насрать. Ты его проводи. Эмилии отдыхать нужно.

— Эмилии?! Ты что, так и оставишь тут?

— Естественно, я ее здесь оставлю.

Воинов говорит тихо. Но ведь мы уже определились, да, что ему и говорить не нужно, чтобы производить нужное впечатление. Прямо сейчас от него исходит такая эмоция, что Вадик выскакивает за дверь так быстро, как только позволяют его ослабевшие от страха ноги. А Воинов и бровью не ведет, провожая того беглым взглядом. Вадик для него грязь, которую нужно как-то обойти и не заляпаться. Зря только горе-любовник так волновался за свою шкуру. Готова поспорить, что Роб побрезгует пачкать об него свои руки.

Роб… А ему идет.

— Проводишь? — вздергивает бровь Воинов, обращаясь к жене. Та растерянно глядит то на мужа, то на любовника, и, в конце концов, нерешительно устремляется вслед за последним.

— Вадим Эдуардович, подожди… те!

Воинов, обернувшись, смотрит ей вслед. Я, конечно, не слишком большой спец в отношениях, но мне, честно, сложно понять, как такому мужчине может захотеться изменить с таким, как Вадик. А еще у меня, похоже, истерика. Попытка сдержать очередную порцию смеха заканчивается тем, что я громко и некрасиво хрюкаю. Конечно же, перетягивая тем самым внимание олигарха на себя.

— Смешно? — ровно интересуется он, чуть наклонив голову к плечу. Нет. Не хочу, чтобы он решил, будто я над ним смеюсь. Сжимаю пальцы на полотенце. Отрицательно мотаю головой:

— Истерика. Я в ванной была, когда они ввалились. Очень неожиданно.

— Извини, если испугалась, — Воинов отходит к окну. Дергает на себя створку. Сунув одну руку в карман, второй, не сдержавшись, лупит по подоконнику. А мне приходит на ум вот что — в его исполнении это тоже истерика. Единственная истерика, которую человек его положения может себе позволить.

— Я скорей удивилась.

— Вот как? — Воинов кладет широкую ладонь на шею и несколько раз проходится, разминая позвонки. Думаю, ему дела нет, что я отвечу. Вряд ли он вообще ловит суть, погруженный в какие-то свои мысли.

— Где этот Вадик, а где вы, — без всякого подобострастия говорю я и развожу руками, отчего закрепленное на груди полотенце чуть не падает. Воинов хмурит брови и мажет по мне гораздо более внимательным и осмысленным взглядом. Я отчего-то смущаюсь. А это чувство, которое я ненавижу люто. — Я могу съехать, — вздергиваю подбородок, — вещи даже не распаковывала.

— Угомонись. Ты-то тут при чем?

— Не хочется вам добавлять проблем.

— Тогда надо было мне написать, что в порядке, — отбривает меня сходу, — я же просил!

— А… Так вы из-за этого приехали?

— Думал, ты уже тут скопытилась.

На этот раз Воинов проходится пальцами по волосам. Ото лба к затылку. Раньше я не замечала, чтобы его руки были настолько беспокойными. Что это? Нервозность? Он совершенно не выглядит нервным. Скорее усталость. Ага. Вон как зевает. Аж челюсть хрустит.

— Роб, на пять минут! — возвращается Тамара.

Воинов кивает, дескать, сейчас. Идет к выходу.

— Укладывайся спать, Эмилия. Тебя больше не потревожат.

«Да мне-то что? Ты-то сам как?» — проносится в голове. Но вслух я, конечно, ничего подобного не говорю. Может, у них в порядке вещей такое, откуда мне знать? Может, он и сам не безгрешен.

Стараясь не делать резких движений, переодеваюсь в домашний костюм из тех, что мне купила Милана. Мои тряпки хоть и вернули, но я пока к ним даже не прикасалась. Здесь моя одежда будет смотреться неуместно. Это раз. Два — ее же кто-то трогал, когда искал спрятанные в сумке деньги. А это — фу!

Тушу свет, не сразу найдя выключатель. Я-то по привычке ищу его на стенке у входа, но в этих апартаментах все сделано для удобства разнеженных олигархических задниц. И кнопка находится прямо у изголовья кровати. Посмеиваюсь. Эх, Миля! Про Воинова можно сказать все что угодно, но только не то, что он изнеженный. Завралась ты, девочка. Завралась. Да. Ну и ладно. Зажмуриваюсь, натягиваю одеяло. Но я-то выспалась после ухода Роберта Константиновича. Сна ни в одном глазу. Еще и любопытство снедает. В общем, поняв всю тщетность своих попыток уснуть, я тихонечко встаю и на цыпочках выхожу из комнаты.

— Том, я, блядь, тебя об одном просил. Делать это по уму. Чтобы я не знал. Это что, так трудно — не таскать своих ебарей в дом?

— Тебя только это волнует?! То, что я привела сюда любовника? Сам факт его наличия тебя вообще не парит?

— Да нет. С чего?

— С чего?! — до этого более-менее спокойный голос женщины срывается. — Тебе совсем на меня похрен, да? Господи, Воинов…

Замираю под дверью, закусив губу. Сердце колотится от прилива адреналина. Не хотелось бы, чтобы меня застукали.

— Том, я устал, как скотина. Ближе к делу. У тебя ко мне какие претензии?

— Какие претензии, — повторяет Тамара. — Ты же сам не святой, Роберт!

— Так я этого не отрицаю. Тебя вроде все устраивало. Что-то поменялось?

— Меня не устраивает твое равнодушие, Роб. Оно меня просто с ума сводит.

— Давно? Утром вроде все было в порядке. Помнится, ты выбирала отель на Мальдивах, куда поедешь с подружками.

— Опять сводишь все к деньгам? Да не нужны они мне! Достало. Я жизни нормальной хочу. Семьи нормальной. А не мужика, которому на все, кроме денег, плевать.

— Все, что я делал и делаю — для семьи.

О-йо-йо. Голос Воинова леденеет.

— Вот не надо, а? Кого ты лечишь? Телок своих трахаешь ты тоже для нашего благополучия?

— Каких телок? Последняя телка, которую я трахал была ты. Кажется, полтора месяца назад это было. А с тех пор я только с работой ебусь, Тамара. Чтобы ты на Мальдивы ездила, да с мальчиками развлекалась.

— Я сейчас заплачу. А девка в гостевой — это так, да?

Голос женщины приближается. Я отшатываюсь и на цыпочках бегу к себе. Боже, она же не придет сюда, правда? Не вытащит меня за волосы? Меньше всего мне хочется становиться участницей чужих семейных разборок. Я вообще боюсь, когда люди начинают говорить на повышенных.

Юркаю в кровать. Отворачиваюсь. Нет меня! Я сплю. Разбирайтесь сами.

— Не смей ее тревожить!

— Не смей мне указывать! Если ты моего любовника выгнал, пусть и твоя подстилка выметается!

За дверью слышится какая-то возня.

— Дура! Девочка в спальне — потерпевшая по делу Миланы. У нее из-за нашей дочери черепно-мозговая и кровоизлияние в мозг, от которого она два месяца не может вычухаться. Мне сегодня позвонил ее врач и попросил помочь, потому что девочке идти некуда. Она и жилья, и работы за это время лишилась.

— Ну да, так я и поверила, — фыркает женушка, но вперед вроде больше не рвется. По крайней мере, звуки борьбы стихают.

— Знаешь что? Мне насрать. Веришь — не веришь. Я вообще мог не оправдываться, и был бы прав.

— О, ну конечно. Кто у нас всегда прав?! Только ты.

— Так, все. Даже слушать не хочу. Уезжай.

— Ну и уеду, понял?! И на развод подам! Забыл, кому принадлежит половина твоих активов?

Даже я понимаю, что это красная линия, но женщину понесло. И она никак не может остановиться.

— Иди, господи. Активы…

Все-таки странный этот олигарх. Со мной возится. Жена ему угрожает, а он смеется. Ну, ведь смеется же! Это ни с чем не спутать.

— Да пошел ты! Надо было уходить с Вадиком.

— Так позвони. Может, еще не поздно.

Голоса снова отдаляются. А потом со всей дури хлопает входная дверь, и резко становится тихо. Они, что ли, оба ушли? На этот раз гораздо смелее выхожу из комнаты. Воинова нет ни в кухне, ни в гостиной. Так и есть. Ушел. Понимаю это с ноткой странного сожаления.

Проходя мимо кабинета, торможу. Дверь оставлена приоткрытой, хотя я точно помню, что она была заперта. В проем льется тусклый свет. Ложится под углом на пол. Не сумев побороть любопытства, тихонько подхожу ближе. Глаза давно привыкли к сумраку, поэтому Воинова я замечаю сразу. Он сидит, откинувшись головой на спинку кожаного дивана. В одной руке стакан то ли с коньяком, то ли с виски. Другая расслабленно лежит на коленях. Его пиджак и галстук небрежно свисают с подлокотника. Лицо находится чуть в тени, а линия плеч выглядит и сейчас напряженной. Будто он даже вот так, немного расслабившись, продолжает держать на них небо.

У меня начинает зудеть в затылке, как всегда в моменты прилива вдохновения. Сфотографировать его хочется. И я не могу… Просто не могу себе в этом отказать. Бегу за древней, еще дедовой, пленочной камерой. Другой у меня нет, если не считать камеры на подаренном Воиновым айфоне. Слишком дорого. Не успела скопить. Но если что и фотографировать на пленку, то что-то такое… Настоящее. Бегом возвращаюсь к двери. Не дыша, прикладываю фотоаппарат к глазу и жму на кнопку. Черт с ним… Я не беспокоюсь о композиции, и о том, насколько мой олигарх в фокусе. Я не стараюсь перехитрить саму себя. Вж-ж-жик. И еще раз — контрольный. Я успела заметить, что ребята с цифровыми фотиками по привычке каждый раз отвлекаются, невольно отсматривая, что же там получилось. У меня такой привычки по понятным причинам нет. Я работаю быстро. Но один черт на третий щелчок Воинов уже вскидывается. Выпрямляется и бросает в камеру хмурый взгляд в упор.

— Какого хера ты делаешь?

— Фотографирую вас. Извините. У меня задание — снять портрет. А вы так сидели хорошо, что… Свет, композиция… — вру напропалую.

— Я не разрешаю себя фотографировать.

Воинов резко встает и начинает на меня наступать. Боже! Чем я думала? А если он отберет дедушкину камеру? Если разобьет, если…

— Это что за раритет?

— Дедов. Он работает через раз, может, ничего и не вышло. Но другой камеры у меня нет.

— Ты учишься у Майкова с вот этим? — жестом велит отдать ему камеру. Совершенно беззащитная перед ним, я отчаянно трясу головой. — Да я просто гляну. Красивая вещь.

— Только не вынимайте пленку, пожалуйста. Я отдам негатив, если вы так настаивайте. Просто все не засвечивайте.

— Не буду. Не трясись ты, — рявкает.

— Я не трясусь! — возмущенно распахиваю глаза, и в этот момент камера снова щелкает. На этот раз, снимая меня.