Глава 9.
Марьяна неожиданно втянулась в это ленивое времяпрепровождение. В такой выходной, которого у нее никогда не было. Когда на тебе нет никаких хозяйственных хлопот, и не надо, проходя по квартире, находить на каждом квадратном метре себе какую-нибудь работу. Здесь нет работы для Марьяны. И можно сидеть в кресле с книжкой и читать. Время от времени отвлекаться на телефон. Получить отчет от Кости о том, что на семинаре заработал пятерку и похвалить. Пообедать бутербродами и чаем и снова сесть читать. Особую прелесть всему этому придавало то, что сегодня будний день. И все люди работают, а она – нет. И при этом не в отпуске. Марьяна даже в университете лекции не погуливала, а тут такой новый опыт. Интересный.
Спохватилась Марьяна примерно в половине шестого. Герман скоро должен вернуться. Это Костю Марьяна встретила в халате – ну случайно так вышло. Германа встречать в халате из гостевой комнаты его квартиры неправильно. Вчера… вчера было другое. А сегодня новый день. И все начинается заново.
Марьяна переоделась в ту одежду, что была на ней вчера. Трусики она с утра предусмотрительно постирала, поэтому белье на ней теперь было свежее. То самое, которое вчера стаскивал с нее Герман. Сегодня будет? Так, нет, об этом пока не думаем! Лучше макияж сделать из подручных средств, оказавшихся в сумочке. Мало ли что он вчера ее а-ля натюрель видел? Это было вчера.
А сегодня…
Герман опоздал на пять минут. Когда в замке повернулся ключ, Марьяна встала с кресла, оправила брюки и пошла встречать хозяина квартиры.
***
Она выглядела совсем не так, как он оставил ее утром. И даже не так, как вчера вечером. Будто снова вернулась самоуверенная опытная журналистка и колумнистка ведущего мужского издания Марьяна Левандовская. Но Герман знал, что где-то там, под умело подкрашенным лицом и безупречными локонами – которые он ночью наматывал себе на пальцы – прячется та, другая Марьяна.
Он медленно начал расстегивать пуговицы на пальто.
– Привет. Голодная?
Она моргнула, будто не ожидала такого вопроса.
– Привет. Ну… не то, чтобы… я ела бутерброды, – начала Марьяна растерянно. А потом окончила уверенно: – Да. От ужина я бы не отказалась.
– Отлично. Через десять минут должны принести.
– Ты вызвал домработницу?
– У нас здесь, в комплексе, есть несколько ресторанов, которые обсуживают жильцов. Я заказал ростбиф, грибной паштет, салат из рукколы, помидор и сыра. Годится?
– Годится. А сегодня Костя заезжал.
Герман замер. А потом аккуратно убрал пальто в шкаф. Вот еще один момент, который надо прояснить. Нет, в том, что между Марьяной и Костей не было и нет ничего из категории «мужчина и женщина» – в этом Герман был теперь уверен стопроцентно. Но он по-прежнему не понимал основы, причины, смысла этих отношений. Точнее, зачем они Марьяне.
– Как он?
– Хорошо. На семинаре сегодня пятерку получил.
– Отлично. Я пойду помою руки и переоденусь, с твоего позволения.
***
Марьяна озадаченно смотрела вслед Герману. Что вот это было сейчас – «С твоего позволения?». Это его дом, он вообще не обязан отчитываться перед ней в своих действиях! Но больше всего Марьяну поражала какая-то абсолютная обыденность происходящего. Словно это все не в первый раз. Будто это уже было много-много раз – он прилежал с работы, а она его встречала. Марьяна тряхнула головой. А она чего ждала? Страстного поцелуя с порога? Или, наоборот, слов из серии «Прошу вас покинуть мою жилплощадь»? Поведение Германа было продолжением его поступков вчера, его утренней записки. Только вот прошедшая ночь сюда не вписывалась. Или вписывалась? Марьяна еще раз тряхнула головой, и в это время в дверь позвонили.
– Марьяна, прими заказ, пожалуйста! – раздался из глубины квартиры голос Германа. – Это наш ужин!
Прекрасно. Нет, это, в самом деле, звучит прекрасно – наш ужин. Наш.
Ужин принес официант – возможно, ресторан находился в этом же здании, на первом этаже. Пока Марьяна соображала, как ей принять огромный поднос, официант, вежливо пробормотав: «Вы позволите?», обогнул Марьяну и водрузил поднос на тумбочку под зеркалом.
– Приятного аппетита и хорошего вечера.
Марьяне оставалось лишь кивнуть и закрыть за официантом дверь. Она все еще смотрела на поднос с тарелками, прикрытыми клошами и салфетками, когда в холл вернулся Герман. Вместо делового костюма на нем теперь были свободные темно-синие брюки и серо-синий лонгслив. Похоже, Герман отдает предпочтение синим оттенкам. Ему идет.
– Ну что, пойдем ужинать?
И они пошли ужинать.
Еда была вкусной – сочный ростбиф, нежнейший паштет, хрустящий багет и легкий овощной салат. Но Марьяна понимала это все умом, вкусовые рецепторы у нее внезапно отказали. Зато все другие обострились. Она чувствовала, что им с Германом вскоре предстоит важный разговор.
– Ты не заваришь чай? – Герман аккуратно промокнул рот салфеткой. Несмотря на общую некоторую нервозную скованность, от принесенной еды остались лишь пустые тарелки.
Сначала она кормит завтраком Тамма-младшего, потом заваривает чай Тамму-старшему. Ну что же, окей, ребята, давайте поиграем еще немного по вашим правилам.
– Хорошо, – встала Марьяна. – Ты какой чай предпочитаешь в это время суток?
Герман хмыкнул. Они ужинали на кухне, хотя в квартире Германа была столовая с большим обеденным столом. Но тут, на кухне, было как-то уютнее. А Марьяне еще и привычнее. У нее дома столовой, конечно, не было. Интересно, когда Герман один, он ужинает в этой просторной столовой за большим столом?
– Давай травяной.
– Ты единственный мой знакомый мужчина, который добровольно пьет травяной чай, – Герман снова хмыкнул, а Марьяна открыла шкафчик и добавила: – Я помню про язву. Вот тут есть травяной желудочный сбор. Его заварить?
– Тебе он не понравится. Горький. Давай какой-нибудь универсальный.
– Поняла.
– Спасибо. А пока ты будешь заваривать чай, я расскажу тебе, что я предпринял по твоему делу.
Марьяна замерла с прозрачным заварочным чайником в руке.
– И … что?
– Ты про чай не забывай, – невозмутимо отозвался Герман. Она кивнула и нажала на кнопку электрического чайника, а Герман продолжил: – Я встречался сегодня с человеком, который отдал приказ разгромить твою квартиру.
– Зачем?! – от этих простых слов, сказанных абсолютно будничным тоном, Марьяна похолодела. Будто уютный мир этой квартиры вдруг треснул, и отовсюду потянуло холодом. Зачем встречаться с этими страшными людьми?!
– Чтобы поговорить.
– Он же мог… мог… мог… – у профессионального журналиста вдруг кончились слова.
– Не мог.
– Правда? – Марьяна сжала сильнее пальцы на чайнике. Охвативший ее страх кололся именно там. В кончиках пальцев. Когда она представила, что Герман разговаривал с человеком, который дал приказ взломать ее квартиру и все там перевернуть. Это же бандит, настоящий бандит!
– Так. Успокойся, – он встал и насильно усадил ее на стул. Не без усилия вытянул из ее пальцев заварочный чайник. – Я сам чай заварю.
Марьяна сидела на стуле, смотрела, как Герман заваривает чай и слушала его краткий рассказ.
– Они больше не тронут тебя, Марьяна. Правда, ноутбук отказались возвращать. Ну и о материальной компенсации тоже разговаривать бессмысленно. Но есть одно условие.
– Какое? – тихо спросила Марьяна. Она была готова ко всему.
– Ты должна дать мне слово, что больше не будешь искать никакой информации обо мне. Не будешь копаться в моем прошлом.
Она быстро кивнула.
Герман поставил чайник на стол.
– Что, уже утратила интерес? Все выяснила? Про цвет трусов и завтрак?
Марьяна не могла понять, говорит ли Герман серьезно или шутит. Но на всякий случай еще раз кивнула.
– А теперь давай серьезно, – он сел за стол и таким знакомым жестом сцепил руки в замок. Точно так же утром на этом месте сидел Костя и точно так же складывал руки в замок. – Мне нужно знать, Марьяна, и я не шучу. Зачем ты стала раскапывать эту историю? Отвечай.
Снова вернулся тот мужчина из их первой встречи. Человек, умеющий добиваться того, что ему нужно. Внутри, в районе желудка что-то противно заныло, будто вкуснейший ужин решил запроситься наружу. Ну, уж нет!
В конце концов, Герман прав. Она вляпалась в эту неприятную историю, он ее из неприятностей вытащил. Герман имеет право знать, ради чего все это.
– Тебе не понравится ответ, – удивительно, но это у нее получилось сказать достаточно ровным и спокойным голосом.
– Отсутствие ответа мне нравится еще меньше.
Хорошо. Марьяна вдруг поняла, что и сама хочет сказать правду о том, что стоит за ее интересом к Герману Тамму. Точнее, что стояло за этим интересом тогда, когда она начала это расследование. Потому что теперь, вот прямо сейчас, этот интерес трансформировался во что-то совсем другое.
– Я пыталась найти информацию о твоей бывшей жене. О матери Кости.
У Германа мгновенно изменилось лицо. Оно потемнело. Оно закаменело. И глаза стали вдруг темными, холодными и чужими.
– Это совершенно напрасная идея, – словно сквозь зубы процедил он.
– Почему?
– Тебя это не касается.
– Герман! – Марьяна понимала, что вот теперь все вывешенные запретительные флажки не просто красные, они еще и мигают, горят. Что все вопит о том, что это и в самом деле табу. Только ей уже плевать!
– Не смей в это лезть, – отчеканил он.
– Да почему?! Что это за такая страшная тайна Синей Бороды?!
Он резко встал и навис над Марьяной.
– Я сказал тебе – не лезь! Что тут непонятного?! Не лезь. Не суй свой нос, куда не просят!
Эти слова он проорал. Марьяна даже представить не могла, что Герман умеет орать. Но он умел. Стоял над ней, нависал, тяжело дыша и сверля ее темным взглядом. Лицо его было искажено почти до неузнаваемости гримасой ярости.
И тут Марьяне стало страшно. Жутко по-настоящему. Вчера она наблюдала за последствиями того, что кто-то хотел ей зла. Сегодня она видела перед собой человека, который был готов ей это зло причинить. Прямо здесь и сейчас. Если она не сделает так, как он хочет.
Марьяна резко отодвинулась вместе со стулом и встала.
– Я поняла, – она старалась не смотреть на Германа. Марьяна чувствовала, что подбородок дрожит. Вчера она целовалась с этим мужчиной, сегодня – панически его боится. – Я все поняла. Я больше никогда не буду интересоваться тобой, Герман. Ни тобой, ни твоей жизнью. А теперь, с твоего позволения…
Резко обогнув его, Марьяна почти бегом бросилась в гостевую спальню. Ее сумочка там, верхняя одежда и обувь в холле.
Все, к черту из этого дома, прочь от этих Таммов, от которых просто не знаешь, чего ждать. Она забудет их как страшный сон, она…
Не тут-то было.
– Никуда ты не пойдешь.
Марьяна уставилась на выставленную попрек дверного проема руку.
– Будешь удерживать меня силой?
– Марьяна, включи логику.
– А ты? Ты не хочешь включить логику? – Марьяна чувствовала, что у нее все сильнее начинает дрожать подбородок. Нет, нельзя плакать, только не это. – Не смей меня удерживать. Не смей на меня орать. Я тебе не игрушка!
– Марьяна… – он шагнул к ней, но она отступила и вытянула перед собой руки. – Не смей! Не смей ко мне приближаться!
***
Она его боится. Он сегодня думал о том, что не хочет, чтобы Марьяна видела еще раз свою квартиру в разгромленном состоянии. Не хочет, чтобы она еще раз испугалась. А сейчас она стоит, вытянув перед собой руки, глаза ее широко раскрыты, дышит глубоко и… Это страх. И страх этот вызвал он сам. Герман вспомнил свой крик, то, как едва не схватил грубо Марьяну в приступе ярости. И все из-за Лины. Из-за этой чертовой давнишней истории. Когда же она его отпустит, а?..
– Послушай… – он сделал еще один шаг. Это было опрометчиво. Марьяна снова отступила назад, пока не уперлась спиной в стену.
– Пожалуйста... – она всхлипнула. Потом шмыгнула и как-то по-детски вытерла лицо рукавом. – Пожалуйста, не трогай меня.
От этого тихого и практически умоляющего испуганного голоса Герман похолодел. Как он умудрился все испортить в каких-то десять минут?! Как он позволил случиться тому, что на него с ужасом смотрит женщина, которую он… которая уже так глубоко вошла в его жизнь?!
Герман всегда тщательно взвешивал свои решения. Но точно так же он знал, что бывают ситуации, когда нужно действие. Мгновенное действие здесь и сейчас. Поэтому он в несколько шагов преодолел пространство между ними и быстро привлек Марьяну к себе, прижал ее голову к своему плечу.
– Тихо-тихо-тихо… Я никогда не обижу тебя. Прошу, не бойся меня.
Она замерла в его руках. А потом закинула руки ему на шею – и отчаянно разрыдалась.
Никогда бы не поверил, что будет радоваться женским слезам. Пусть плачет. Только бы не смотрела на него с ужасом.
Марьяна плакала, как казалось Герману, долго, а потом вдруг заговорила – заикаясь и часто перехватывая воздух ртом.
– Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь! Ты хоть представляешь, что ты сделал с Костей?!
– А при чем тут Костя? – Герман аккуратно гладил ее по голове.
– Ты лишил его матери.
– Марьяна…
– Ты не дал мне уйти, так что слушай! – она вдруг резко вырвалась из его объятий – и теперь стояла перед ним, с красным опухшим носом и потеками туши. Но ее решимости это нисколько не умаляло. – Я понятию не имею, что у тебя случилось с этой женщиной. Ее звали Лина, верно? – Герман ошарашенно кивнул. Она и ЭТО знает?! – Плевать, что произошло между двумя взрослыми людьми. Даже если она тебе изменила. Даже если она тебя ограбила. Даже если она изрезали все твои трусы маникюрными ножницами. Что бы между вами ни случилось – как ты мог лишить ребенка матери, Герман?! Прочерк в свидетельстве о рождении, ни фотографии, ничего, даже имя – случайно у тебя вырвалось! Ты не понимаешь, как это жестоко, Герман?! Ты ограбил собственного сына!
Он тяжело вздохнул. Вся его злость вдруг куда-то делась. Значит, это все из-за Кости? Господи… В голове вдруг оформилась очень простая мысль. А, может, и правда, пришло время достать этот мешок с костями на белый свет и перетряхнуть? Герман вдруг понял, что если он и готов кому-то рассказать все это – то ей. Марьяне.
Он взял ее за руку.
– Пойдем.
– Куда?
– Пить ром и разговаривать.
Марьяна икнула. Свободной рукой провела по лицу, уставилась на черные следы на своей ладони.
– Скажи честно – я похожа на пугало?
– Ничего, у меня крепкие нервы.
Марьяна как-то дернула щекой – будто хотела усмехнуться, но у нее это не получилось.
– Ты иди, Герман. Я сейчас высморкаюсь и умоюсь – и приду.
***
– Герман, второй вечер подряд пить ром – это похоже на алкоголизм.
– Извини. На трезвую голову я вести такие разговоры не готов.
Марьяна медленно пила свою «пьяную вишню», Герман в три глотка осушил первый бокал рома и налил второй.
– Тогда мне казалось, что у нас все в порядке, – медленно начал он свой рассказ.
***
Он и в самом деле так считал. Что у него все в порядке. Что у них с Линой все в порядке. Хотя, если честно, в то время он о таких вещах вообще не задумывался. Молодость – время не мыслей, а действий.
Герман познакомился с Линой – полное имя ее было Аделина, но оно не нравилось ни ей, ни ему, и он всегда называл ее Линой – еще во время учебы, на четвертом курсе. Как-то быстро и по взаимности у них закрутилось. Поженились сразу после того, как Герман защитил диплом, Лина была на курс младше и доучивалась уже в статусе замужней барышни. А потом почти как-то сразу, через год после свадьбы и окончания Линой университета – беременность. Родился Костя.
А сам Герман в это время работал. Рвал когтями из-под себя. Он всегда чувствовал в себе амбиции и желание добиться чего-то большего, чем та простая жизнь, которой жили его родители. «Ты всегда смотришь вверх», – говорила ему мать.
Ну что поделать, таким родился.
Ему подворачивались шансы – он их не упускал. Ему встречались полезные люди – Герман оборачивал эти знакомства к своей пользе. А еще он понимал, что настоящее обучение для него началось именно сейчас. И впитывал как губка все, во что погружался. И структурировал, и анализировал, и… В общем, он строил. То, что имел Герман сейчас, закладывалось тогда.
Он редко бывал дома. Приходил, что-то ел, не отрываясь от бумаг или телефона. Принимал душ и падал в кровать. Часто бывал в командировках.
С интимной жизнью после рождения Кости как-то разладилось и все никак не налаживалось. Герман психовал и обвинял Лину в холодности. Ему регулярно надо было снять стресс самым простым способом. А Лина высказывала ему о том, что она устает, что постоянно с маленьким ребенком.
Он уходил от этих разговоров, потому что хотел от нее секса, а не жалоб. В конце концов, он работает на их общее благополучие! Чтобы у его семьи было все самое лучшее. А времени и сил слушать нытье Лины у него нет, проще тогда под душем передернуть, чем вот это все.
Но «вот это все» не прекращалось, а только усиливалось. У Лины стали все чаще случаться истерики, чаще всего, по мнению Германа, абсолютно на пустом месте. Потом у нее пропало грудное молоко. Это заставило его все-таки уделить чуть больше внимания семейной жизни. Правда, выслушивать бесконечные жалобы Лины он все равно был не в силах. Все женщины возятся с маленькими детьми, и, бывает, даже по двое малышей сразу – близнецы или погодки – и ничего! С Линой-то что не так?
Слишком красивая, а потому, слишком избалованная. Ладно, сам такую выбрал. Денег уже было не впритык, и Герман решил, что лучше уж нанять няню в помощь Лине, чем терпеть и ждать, когда все выправится само собой. И его, и ее родители жили далеко, как говорится, в провинции, и помочь Лине с ребенком не могли. А няня – отличная идея.
Ни хрена. И с нянями как-то не заладилось, они сменили три. И настроение у Лины никак не улучшалось, а все только валилось еще больше. Теперь к причинам скандалов добавились еще и негодные няни и жалобы о том, как Лине с ними трудно. После того, как с последней няней у Лины вышла самая настоящая драка, Герман понял, что дело совсем труба. Его красавица Лина превратилась в неуравновешенную и неопрятную женщину, у которой разгон от апатии до истерики – десять секунд.
Он позвонил первой няне, извинился за поведение Лины и пригласил снова работать. А сам взял Лину за руку и повел ее к психотерапевту. Потому что его семейная жизнь на глазах превращалась в какой-то неконтролируемый треш. А Герману надо работать!
После консультации с психотерапевтом Герман узнал новое для себя понятие – послеродовая депрессия. А после того, как имел неосторожность усомниться в таком диагнозе – еще и получил лекцию.
Ладно, черт с ней, пусть будет депрессия. Женщины как-то веками без этого рожали, но его Лина такая вот... особенная. Или современные бабы в принципе измельчали. Герман оплатил консультацию и выписанные врачом антидепрессанты.
Таблетки помогли. Так Герману казалось. По крайней мере, прекратились истерики. И вернулся в супружескую жизнь какой-никакой, но интим. Герман тогда уставал так, что ему и не надо было много. Жена дает по-быстрому – и на том спасибо.
Герман выдохнул. Решил, что все начало налаживаться. И можно снова окунуться с головой в работу.
А все двигалось ровно в противоположном направлении.
Он был тогда в командировке. Ему позвонили уже из полиции, которую вызвали соседи, среагировав на плач ребенка. Приехали полиция и скорая, квартиру вскрыли. Как потом рассказала добросердечная соседка, Костя лежал на маме и плакал. А мама уже не дышала.
И было даже возбуждено уголовное дело в связи с подозрительными обстоятельствами смерти, и назначено вскрытие, и после него – заключение судебно-медицинской экспертизы о том, что смерть наступила в результате передозировки лекарственного средства. Герман не вчитывался особо в это заключение.
Он вообще тогда существовал на каком-то рефлексе. Делал тот минимум, что необходим. Похороны. Полиция. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. А после Герман с удвоенной силой просто с головой бросился в работу. Именно тогда он и совершил за несколько месяцев тот рывок, который заложил принципы его нынешнего финансового благополучия
А потом, в какой-то момент, спустя, наверное, год или что-то около этого, сидя со стаканом виски в руке в тихой темной квартире – няня ушла, Костя спал – Герман вдруг задохнулся, захлебнулся, скорчился. И то, случившееся год назад, придавило его разом, нагнало, настигло. Женщина, которую он выбрал, которая родила ему ребенка, оказалась настолько слаба, что не смогла выдержать такого простого, естественного женского испытания – рождение ребенка. И совершила самоубийство. Ушла из жизни, наглотавшись таблеток, на глазах у своего сына.
Он возненавидел ее. За ту боль и хаос, что Лина принесла в его жизнь. За то, что оставила его одного с маленьким сыном. За то, что оказалась такой… такой слабой!
Герман не мог, просто не мог понять хотя бы часть, хотя бы кусочек из того, что сделала Лина.
Не мог отколоть хотя бы маленький фрагмент и сказать: «Вот это я понимаю». Он не понимал НИ-ЧЕ-ГО. А главное – не понимал, как можно было оставить своего ребенка! Герман всегда был свято уверен, что для женщины нет ничего важнее ребенка. А Лина… А Лина – не мать.
Тогда это решение принесло ему практически физическое облегчение. Тогда это была единственная возможность избавиться или хотя бы уменьшить эту жгучую боль предательства. Да, он именно так и считал. Что Лина предала их – и его, и Костю. И самое простое – сделать так, будто ее в жизни Германа и сына никогда не было. Это оказалось непросто реализовать, но все усилия, которые Герман для этого предпринимал, давали ему облегчение. Он убирал, стирал, вычеркивал то, что приносило ему боль.
И зажил спокойно.
И удавалось даже как-то это все объяснить Косте, когда он подрос и стал задавать вопросы. Точнее, донести до сына мысль, что это – не тема для обсуждения. Ну не мог же Герман, на самом деле, сказать: «Сынок, мама твоя умерла от передозировки антидепрессантов». А что-то сочинять не мог. Физически не мог. Он даже не помнил, что, как, какими словами говорил сыну о матери. Но непослушный, вспыльчивый, своевольный Костя в этом вопросе проявил неожиданную покладистость и настаивать на вопросах не стал.
Сомнения в правильности сделанного стали посещать Германа, когда у Кости начался переходный период, и его заносило на поворотах. Сын мог на сутки пропасть из дома, так, что приходилось ставить на уши охрану. А Герман читал статьи о подростковых суицидах, о всевозможных сектах – и сходил с ума. А если у сына те же наклонности, что и у матери? Герман довел себя до такого состояния, что понял: ему нужна помощь – тогда он говорил себе «консультация» – специалиста. Точнее, она нужна Косте. Но Костю оказалось невозможного отвести на беседу с психологом, он тогда впервые наорал на отца матом.
Герман, зажав в кулак всю свою нелюбовь рассказывать кому-либо о проблемах, ради сына пошел на диалог с врачом. И, неожиданно, в конце часа беседы, вдруг выложил правду. О том, что стоит за его страхом перед возможной склонностью сына к самоубийству. Он рассказал спокойному, с отрешенным лицом и мудрыми глазами доктору о том, что мать Кости покончила жизнь самоубийством. Он никогда ни с кем об этом не говорил. А тут – вывалил. Во всех подробностях. Потом спохватился.
Во-первых, за откровенность стало стыдно. Откровенность и рассказ о проблемах он считал проявлением слабости. Но сейчас Герман убеждал себя, что делает это ради сына.
А, во-вторых, оплаченное время давно закончилась, и, наверняка, врача ждет другой клиент. Или пациент – как там психотерапевты их называют, Герман не знал.
– Извините, – встал он. Герман чувствовал, что у него мокрая спина, будто он таскал тяжести. И что он очень устал, устал так, как давно не уставал – только от одного простого разговора. – У вас, наверное, следующий пациент.
– Я был уверен, что у нас с вами беседа может быть долгой, – спокойно отозвался доктор. – У нас еще есть время. Присядьте, Герман Гергардович. Мне кажется, мы еще не все с вами обсудили.
И потом, как гром среди ясного неба, прозвучал вопрос: «А вы уверены, что это был именно суицид? Это не могло быть случайной передозировкой? С антидепрессантами есть… разные варианты».
Он не мог строить пустые предположения без фактов. Так Герман устроен. Он снова поднял все медицинские документы, все карты, все заключения. Все, на что он не обращал внимания тогда, когда Лины не стало. Доктор, который его консультировал, показал их своему знакомому наркологу, потом токсикологу. Вердикт был ужасный. Неутешительный. Потому что его не было. Не было однозначного вывода, который бы подвел итог. Это мог быть суицид. Это могло быть случайностью. А как оно было на самом деле – знала только Лина.
Лина…
Впервые Герман задумался о своей роли в этой истории. Теперь, с высоты того, что он уже достиг, все это выглядело совершенно иначе. Да, возможно, Лина оказалась не готова к материнству на сто процентов. Да, наверное, оно по каким-то причинами, из-за особенностей ее психики, здоровья и воспитания, далось ей тяжелее, чем другим женщинам. Красивая умненькая девочка, которая порхала по жизни, как бабочка, вдруг оказалась в роли матери, одна с младенцем, а муж… А муж – он же для них старался. Для нее и для Кости. Чтобы у них все было.
Ну вот, теперь это «все» – есть. А Лины – нет. И, возможно, не было никакого самоубийства. Просто устала, перепутала таблетки или что-то еще. Врачи ясно сказали – вариант случайной передозировки исключать нельзя. А он… он сразу вынес ей приговор. Он был глух и слеп к ее трудностям. Потому что он в поте лица ковал их финансовое благополучие. Кому оно нужно теперь?! Что, стоит жизнь Лины вот этого всего – бизнеса, машин, квартир?! Если бы он тогда чуть сбавил свой напор в делах, если бы уделял ей чуть больше времени, сейчас… сейчас все было бы иначе.
И Лина была бы жива. Бы, бы, бы… Кто знает правду? Никто. Но ему теперь с этим чувством вины жить.
В тот вечер он напился мертвецки, до потери сознания. И скорую вызывал уже Костя.
Стресс, работа на износ, питание как попало и злоупотребление алкоголем сделали свое дело. Звоночки и до этого дня были, но Герман их игнорировал. Как результат: язва, прободение, операционный стол.
Оперировавший его хирург, резкий и не склонный к сантиментам, на следующий день сказал, что Герман одной ногой побывал на том свете. А Герман, бесконечно слабый после наркоза и кровопотери, думал о том, что, может, и зря, что одной, а не двумя. С Линой бы зато встретился. Прощения бы попросил. И только мысли о Косте, который вместе с Ольгой Тимофеевной как-то сумел пробиться к нему в реанимацию, заставили Германа устыдиться.
Потом он, конечно, окреп. Характер взял свое. И такие мысли его больше не посещали.
Жизнь завершила какой-то очередной этап – и резко изменилась. Но незакрытая рана по имени Лина – и собственное чувство вины перед ней никуда не делись.
***
В комнате долго-долго было тихо. На стеклянном столике стояло два пустых стакана. А в креслах по обе стороны от столика сидели два человека – мужчина и женщина.
Тишину нарушил легкий шорох – это встала с кресла женщина. Она бесшумно прошла до кресла, в котором сидел мужчина, и остановилась перед ним. Некоторое время они так и замерли, не двигаясь – сидящий в кресле мужчина и стоящая перед ним женщина. А потом он резким движением притянул ее за спину к себе, уткнулся лицом ей куда-то между грудью и животом и произнес одно слово: «Пожалуйста». И тут же взлетела ее рука, коснулась густых, темных, почти не тронутых сединой, несмотря на возраст и пережитое, волос. Коснулась и скользнула, разрываясь пальцами.
***
Марьяна не думала. Она знала, что будет думать потом. И все, что рассказал ей Герман, она обязательно тщательно разберет и осмыслит. Но позже. Не сейчас. Сейчас у нее не было ни малейших сомнений в том, что делать. Как и в том, что она сейчас – сильнее. Сейчас именно она сильнее этого жесткого, успешного, умного мужчины. Чувство было новым и удивительно бесспорным. И в своей четкости, и в том, какие оно должно повлечь за собой действия.
Марьяна еще раз провела рукой по его волосам.
– Герман, пойдем в постель.
Он шумно выдохнул куда-то ей между животом и грудью.
– Я знал, что когда-нибудь это скажу, но надеялся, что это наступит не скоро. Я… я, наверное, сейчас не смогу.
Марьяна почувствовала, что улыбается. Несмотря на весь драматизм, даже трагизм рассказа Германа она не могла не восхищаться тем, как он… Какой он весь!
– Какой же ты балбес, – с наслаждением произнесла она. Потянула его волосы, заставляя поднять лицо. – Пойдем в постель, разденемся, обнимемся, я буду гладить тебя по голове. Будем молчать. Или разговаривать. Там решим. Давай, вставай.
Он какое-то время смотрел на нее, запрокинув голову. А потом взял ее за талию чуть толкнул, заставляя сделать шаг назад – и встал. Крепко взял за руку.
– Отличный план. Пойдем.
***
Герман не помнил, когда ему было так хорошо. Опять эти когда… К черту их. Никогда не было так хорошо – и точка. Потому что Герман вдруг впервые ни о чем не думал. Он лежал в постели с женщиной. Он обнимал ее, чувствуя всем телом – из одежды на них обоих остались только трусы. Ее пальцы гладили его по голове – затылок, виски, везде. Ее пальцы зарывались в его волосы, а потом просто гладили сверху.
И все. И никаких мыслей в голове. Ни одной. Только удовольствие от прикосновения ее рук. От того, как ее тело прижималось к его телу. Оказывается, этого так много, что большего уже и не надо. Просто обнимать женщину, чувствовать ее руки. Чувствовать, что ты ей… небезразличен. По-настоящему. А не потому что ты Герман Тамм, владелец заводов, газет, пароходов. И вообще – несмотря ни на что.
Герман вздохнул, прижал к себе Марьяну крепче. И неожиданно спросил:
– Презираешь меня?
Он сам чувствовал всю глупость и неуместность этого вопроса. Который никогда и никому не задавал. Ему бы это даже в голову раньше не пришло – о таком спрашивать. А теперь Герман с волнением ждал ответа. А ответом была тишина. Почему-то вдруг заныло сердце.
Марьяна вздохнула – и снова погладила его по затылку.
– Хотела тебя снова обозвать, но поняла, что это бессмысленно сегодня. Ответ – нет. Но если хочешь еще о чем-то меня спросить – спрашивай.
Он прижался подбородком к ее макушке. Подумал о том, что никогда даже не мог предположить, что будет лежать в одних трусах и просто обниматься с красивой женщиной. С женщиной, которая… которая… которая…
Окончательная формулировка этой мысли оказалась слишком сложной для Германа в его нынешнем состоянии, и он, убаюканный мерным движением женских пальцев на своем затылке, уснул.
***
Проснулась Марьяна от звонка будильника на мобильном. И это был нее будильник, а телефон… Германа. Вчерашний день стремительно стал разворачиваться перед ней. Марьяна понимала, что просто не представляет, что сейчас будет. Кто с ней проснулся в одной постели. Вчерашняя уверенность исчезла. Вместо нее была пустота.
– Доброе утро, – раздалось хриплое за ее спиной. А потом Марьяна почувствовала, как ее плеча коснулись губы, слегка уколола – как-то непривычно и, одновременно, почему-то очень приятно – борода.