Глава 9

Глава 9

Это не больно. Страшно поначалу и требует отличной растяжки, но природа предусмотрела все, хотя мы — ее неудавшийся эксперимент.

Мы все — неудавшийся эксперимент. Все как у людей, но копни глубже, и выйдет не в нашу пользу.

Вопреки вековым байкам вампиры не обращали людей и не делали кладки мертворожденных. Да, они, как и мы, запросто могли лишить человека жизни, но страхи беспочвенны, если вспомнить, сколько людей за всю историю человечества поубивали себе подобных. Нас всегда боялись, не зная, кто мы, а мы не без причин опасались открывать о себе правду. Не поверят, прикончат не задумываясь, и лучше и дальше позволить считать нас вымыслом фантастов и сказочников.

От вампира рождался вампир, от оборотня — оборотень. Найти случаи браков вампиров или оборотней с человеком или с другим не-людем и рождения полукровок мне не удалось, хотя полуэльф — вон он, поехал проверять свои версии. Я тоже проверяю версии, но в своем стиле. Подальше от камер, хотя бы пока.

Обращаться можно в одежде, если приспичит и нужно вот прямо сейчас, но придется бегать в ошметках, а после обратного обращения уже ничего от одежды и не останется. У меня не было запасных вещей, и поэтому я залезла в кусты, беззвучно, но очень выразительно ругаясь, стащила с себя все и села на землю.

Никаких медитаций, никаких заклинаний, весь секрет в том, чтобы превратить скелет человека в скелет животного, и самый неприятный момент — когда встают на места внутренние органы и накрывают дикая тошнота и спазмы. Я выворачивала суставы, вслушиваясь в протестующий хруст, тянула в стороны руки и ноги, становящиеся лапами, раздраженно моргала, фокусируя зрение хищника. Сразу стали отчетливей запахи, и уже на этапе выдавливания из себя хвоста — хоть раз попытаться обратиться без него, интересно, что будет? — я уловила то, ради чего это все и затеяла.

Дернув пару раз хвостом и убедившись, что он достаточной длины, я высунула нос из кустов. Камера, которая на меня сейчас смотрит, заметит собаку. Страшную, правда, как вся моя жизнь, но, может, ее сурово потрепало.

На камеру я не пошла, развернулась и вышла с другой стороны, надеясь, что охрана не мечется и не поднимает всех по тревоге из-за теперь еще и моей пропажи. Найти они меня, конечно, найдут, но я буду вынуждена объяснять странности в моем поведении. С другой стороны, где еще бегать голышом, как не в охраняемой заброшке?

Лапы отвыкли от камней и земли, когти слишком длинные. Всматриваться в них никто бы не стал, а жаль, я бы позволила фото сделать, и пусть потом кто-то с пеной у рта доказывал на весь интернет, что это страхолюдное нечто, гибрид шакала, медведя и зверя с картины умалишенного средневекового художника, было со свежим маникюром. Поводя ушами, я трусила по дорожке на запах.

Мы с Вадимом уже проходили здесь. Не совсем по этому маршруту, но проходили, и ничего не учуяли.

Где может лежать тело так, чтобы его не смогли обнаружить? Там, где его никто не искал. Почему его там не искали? Потому что тела там не могло быть.

Призраки повторяют участь своих безжизненных тел, а затем, совершенно лишаясь связи с плотью, трансформируются в то, чем были когда-то. Баба Леля, как я рассчитывала, свалит из подъезда ко всем чертям прежде, чем вместо кошмара наяву я начну видеть ее такой, какой она была при жизни: неприятной, неопрятной, но все же похожей на человека. Но придется терпеть ее, пока дом не снесут и соседи не разъедутся по новым квартирам.

Призраки способны общаться, доносить мысль, досаждать, надоедать, но время идет, и в конце концов из всех возможностей остается лишь занудное присутствие, с которым только мириться.

Там, где давно не было ни одного человека, призрак не мог быть настолько отчетливым. Обреченный скитаться на месте собственной смерти, он должен истлеть. Что-то дало этому призраку новую жизнь, и я догадывалась, что это было.

Ни один призрак еще не убил ни одного человека — это следует помнить, чтобы не удрать обратно в кусты, поджав хвост.

Я добралась до здания, принюхиваясь, начала его обходить. Здесь все облазили, все обыскали, полагая, что Ломакин зайдет туда, куда физически мог попасть. Во все внутренние помещения, даже закрытые на ключ. Поисковики добросовестно осмотрели все, кроме, возможно, единственного неучтенного места.

Стоило ли мне туда пробираться? Наверное, нет, тем более с риском для жизни. Ломакин вот туда попал, но каким образом, и я пыталась среди множества запахов выявить не только запах мертвечины, но и след человека.

Коллектор. Прекрасно работающая до сих пор система отвода лишней воды. Вход в него был не из здания — иначе ту вонь, которая вела меня, учуяли бы если не спасатели, то мы с Вадимом, но в доме и вокруг него пахло прелью, влагой и временем.

Я осмотрелась и, не заметив камер, села и с наслаждением почесала правое ухо. Гибкость в облике зверя невероятная — в сравнении с человеком, и я в очередной раз дала себе слово почаще вспоминать, кто я есть, и не думать, что могу наткнуться на заблудившегося грибника.

Смогут ли оборотня обвинить в убийстве по неосторожности, если грибник не выдержит вида моей доброжелательной зубастой хари, или спишут все на несчастный случай?

Полицейские и спасатели потоптались знатно, времени вычленять след Ломакина из десятков других не было, я плюнула и пошла прямиком на смрад. Пару раз я чихнула, вонь стала сильнее, и я завертелась на месте, выискивая то, из-за чего мне грозило предстать перед кем-то, уполномоченным задавать мне вопросы, в чем мать родила.

Потом я села. Голова кружилась, я прижала уши и негромко завыла. Это было уже не человеческое, а звериное, но ему нужно было дать выход. Влага ушла не полностью, я сидела некоторым образом в луже, но лапы и брюхо у меня без того мокрые, так что переживу.

Ливневки забетонировали, сузив их пропускную способность. Здесь, наверху, потоки воды быстрее расправились с бетоном. Я встала и поскребла лапой решетку — вонь нестерпима, а изначальной ширины ливневки в этом месте достаточно для того, чтобы в ней застряло человеческое тело.

Встряхнувшись, я прогулялась вверх по ливневке. Мы проходили неподалеку, метрах в десяти, и не нашли ничего, и ничего не учуяли — неудивительно, это для оборотня запах резкий, а для людей вода размывает то, что осталось от бедняги Ломакина, и уносит, разносит по всей дренажной системе, растаскивает черт знает куда.

Непостижимым образом Ломакин попал в ливневку, а я предсказуемо уперлась носом в забор. Ни единой дыры ни в ограде, ни в решетке ливневки, наверху угрожающе щерится колючая проволока и мигает очередная камера… Черт. Я подумала, покрутилась и сделала то же, что сделал бы любой зверь, а потом закидала результат листьями — как сумела.

Потом я опять почесала ухо, больше для зрителей, если они есть, и побежала к кустам, где сложила одежду. Буду расторопна — успею снова стать человеком до того, как приедет охрана или полиция. Буду убедительна и покиваю, мол, бегал тут пес, куда делся, понятия не имею.

Мы нашли кенотаф, разгадали тайну смерти Ларисы, отыскали Ломакина. Миллион у нас в кармане, можно спокойно звонить, кому там Вадим звонил, извещать полицию, расслабиться и провести пару дней подальше отсюда.

Можно себя убедить, что дальше уже не наша забота. Ломакин уйдет, когда его тело сожгут или предадут земле, Лариса уйдет… или останется, но вряд ли кому-то еще причинит вред.

Можно не задаваться вопросом, как Ломакин оказался в коллекторе, почему он гнался за призраком и гнался ли, что он забрал с кенотафа.

Я не установлю это все достоверно, ведь так?

Я уловила бесшумное движение и застыла. Момент был поразительно неудачный — на самом виду, какая-то камера этот участок охватывает, о превращении здесь и сейчас можно забыть. Упущу возможность, и снова ничего не узнаю, а значит, не узнаю уже никогда.

Призрак Ларисы по идее безмолвен, но призрак Ломакина еще может со мной говорить. Стоит ли любопытство разоблачения?

Несмотря на острое звериное зрение, я не могла разглядеть, кто или что мелькает в зарослях. Я встряхнулась, с непривычки задев хвостом дерево, зашипела, разинув пасть, и бесшумно, как умеет только хищник, побежала в ту сторону, где мне показалось нечто.

Зайду в кусты, смогу обратиться, на это потребуется время, но как быть, если понадобится превращаться обратно в зверя? Вернуть себе облик человека проще, потому что он мне привычнее, а так недолго доиграться до того, что я выдохнусь, так и останусь лежать, и явившийся сюда патрульный меня просто пристрелит.

Парой прыжков я перемахнула поваленное старое дерево, вытянула шею и замерла. Звериные повадки давались проще, когда я занимала все еще человеческий разум мыслями. Светлое пятно мелькало впереди, раздваивалось, опять сливалось. Я запрыгала между деревьев, выскочила перед старым особняком, затормозила всеми лапами и шлепнулась на зад, зубы от досады клацнули. Под шерстью взмокла кожа — реакция, для зверя невозможная, но я наполовину все-таки человек.

Стена заброшки, крыльцо и открытая дверь, в которую забежала девушка в платье настолько ярком, что оно слепило глаза. Свадебное платье, какое было на Ларисе в день, ставший для нее последним. Неудивительно, что она сорвалась со стены — платье явно подогнано по фигуре булавками, и даже призрак подбирал несуразно длинную юбку.

Ломакин был вихрастым длинноногим парнем, и он бежал за призраком Ларисы — я не могла понять зачем. Сцена повторялась из раза в раз, не для зрителей, Вадим был случайным свидетелем, как и я. Ломакин влетел в открытую дверь, короткая вспышка, и он пропал в проеме, а меня мелко затрясло.

Спрятаться, скрыться и из укрытия следить за опасностью, которой зримо нигде нет. Кто-то наверху, кто-то позади, но если прижаться к стене — все как обычно и ничего не угрожает. Так бывает и у людей. Вадим был полуэльфом, он не задержался, не обернулся, рванул подальше, разумно не тратя времени на то, чтобы разобраться, отчего вся его натура вопит «беги!».

Ломакин вообще ничего не видел, и я не понимала, как Лариса смогла его убить. Призраки никому не причиняют вреда, но человек может не выдержать — есть ли в этом вина призрака? Естественно, нет.

Я развернулась в прыжке. Я была самкой оборотня, к тому же некрупной. Мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть отчетливые, красивые и абсолютно нечеловеческие лица.

Я постаралась не думать о том, что будет, если меня засекут… Я не прощу, если из-за меня кто-то рехнется, впрочем, я беззастенчиво врала сама себе.

Мне бы самой не свихнуться, хотя в детстве я с завидным упорством и без малейшего страха боролась с тем, что предстало передо мной.

— Чего ты хочешь? — громко спросила я, выпрямляясь, и от резкого превращения тело ломило, словно по мне проехал асфальтовый каток. — Ты почти свободна. Еще немного, и я найду то, что не дает тебе уйти.

Не расхохотаться, не впасть в истерику — призрак не причинит вреда, но оскорбится, и поминай как звали. Нейросеть, как сон разума, рождает чудовищ, но передо мной не картинка на мониторе, одним движением пальца ее не удалить.

Порождение. Гибрид, неясный и злобный, и черт знает, каким образом и когда ворона и обезьяна слились в одно целое. Черт знает, почему Лариса и Ломакин стали таким гибридом. Что-то связало их, и вот результат, и отчего-то не очень стабильный.

Порождение расслаивалось — передо мной была девушка, чью фотографию я видела на кладбище. Она шевелила губами, но я различала только шипение и не умела читать по губам. Призрак развернулся и указал рукой в сторону, откуда я и пришла — туда, где застряло в ливневке тело Ломакина.

— Так, нет, я не полезу туда прямо сейчас, — отчеканила я, остервенело мотая головой. — Тебе придется подождать, пока сюда приедет полиция, вскроет решетку и вытащит тело. Тогда, я тебе обещаю, я заберу… зеркало. Да? Это было зеркало? Я заберу его и отвезу на твою могилу. Ты будешь свободна и сможешь уйти. Это жестоко — то, что с тобой сделали. Ты в этом не виновата.

Лицо призрака светлело, полные губы тронуло подобие робкой улыбки. Они всегда благодарны, если их отпустить.

Как отпустить бабу Лелю? Рассказать всему подъезду, что она умерла? Может, сработает?

— Как ты его убила? — спросила я. — Он ведь тебя не видел. Призраки никому не причиняют вреда, вас слишком много, люди умирали бы тысячами, если бы видели вас.

Мгновение, и черты лица призрака снова поплыли. Вадим ничего не успел разобрать, я же стояла на расстоянии вытянутой руки от порождения, призрака сразу двух умерших человек. Зрелище не для слабонервных и не для брезгливых в тот миг, когда призрак Ломакина в беззвучном вопле раздвигал бескровные, разбухшие от воды губы.

— Хватит! — прикрикнула я, замахиваясь. Ударить призрака невозможно, он бестелесен, он тень самого себя, но присущая при жизни реакция заставила его дернуться и стать снова Ларисой. — Я знаю, кто ты, я тебя вижу, да вы успели мне осточертеть. Ты же сильнее, выпусти свою жертву!

Или наоборот, сильнее не Лариса, ставшая невольной причиной смерти Ломакина, а сам Ломакин? Он бежал за Ларисой, бежал к себе самому, Лариса же пыталась от него отвязаться. Теперь порождение передо мной, бессовестно голой. Но мне не стыдно, я просто растеряна, что, если я неправильно задаю вопрос?

Я задаю его не тому призраку?

— Как ты погиб? Что здесь случилось?

Время течет осязаемо, сгущаются сумерки, к заброшенному санаторию спешат с мигалками полиция и пара медицинских бригад. Одна — обычная скорая, в другой сидят два крепких суровых санитара, и старенький психиатр, озабоченно качая головой, набирает в шприц галоперидол.

Да я уже слышу сирены. Да, я их слышу.

Я кинулась к зданию, взлетела на крыльцо, рассадив ногу об острый камень, рванула на себя дверь. Лариса смогла отцепиться от Ломакина и пролетела через меня, я развернулась и расставила руки. Свежий призрак еще не изучил, на что он способен, и Ломакин остановился. Я выдержала жуть, которая на меня смотрела. Ему это все нравится еще меньше, чем мне, а я получила важный ответ, я теперь знаю, что есть порождение.

С кем поделиться этим знанием? Возможно, пойму, как помочь. Кто-то уйдет, кто-то останется. Но это неточно.

— Твое тело освободят, и ты уйдешь, — выпалила я, глядя в то, что было когда-то веснушчатым лицом. — Как ты погиб?

Если призраков нельзя разделить, они так и продолжат гоняться друг за другом, доводя до исступления строителей, наводя непонятную панику на респектабельных постояльцев нового отеля и ужасая своей двойственностью не-людей, которые пусть изредка, но приедут сюда.

— Я хотел исчезнуть.

Голос призрака был глухим и еле слышным, а может, у меня от напряжения шумело в ушах.

— Ты ее видел?

— Я хотел исчезнуть на время. Это реклама.

Я как-нибудь в другой раз попробую разобраться, зачем, почему и как.

— Здесь что-то есть, — выдохнул Ломакин, и контуры его тела начали бледнеть и растекаться. — Оно меня не пускает. Оно не выпустило меня. Оно здесь. Оно меня не пускает. Оно за тобой, оно прямо у тебя за спиной.

— Забудь о ней, она не причинит тебе вреда. — Ха-ха, я именно так и думала всю свою жизнь. — Останься, не преследуй ее, и вы оба будете свободны. Как ты попал в ливневку?

Ломакин указал поверх моей головы. Может так статься, что он рехнулся в последние секунды своей жизни?

Я оглянулась, и девушка в белом платье прошла сквозь меня. Кусая с досады губы, я превращала тело в звериное, и призраки за моей спиной сливались в порождение. Между ними шла борьба — слух резал отчаянный ультразвук, еще немного, и у меня лопнут перепонки.

Дверь особняка осталась открытой. Это же я открыла ее — да, конечно, а прежде это было бездумное воображение: Лариса вбегала в открытую дверь, в проеме пропадал Ломакин. Разум шутит опасней, чем призраки и порождения, его причуды способны заманить человека разумного в уютную комнату с мягкими стенами. Наверное, такие до сих пор еще есть, а куда еще помещать нас, конченых психов.

Я летела, не чуя под собой земли, расшвыривая лапами палые листья, единственное животное здесь за несколько лет.

Так быстро я не бегала никогда и не обращалась в человека с такой скоростью. Руки ходили ходуном, ноги не слушались, перед глазами стоял туман, в ушах звенело, и мне было плевать, даже если Лариса с Ломакиным, сиамские призраки, притащились за мной и увлеченно смотрят, как задом наперед я напяливаю трусы. Зачем я трачу на это время, мне гигиена важнее, чем жизнь?

Почти ничего не помня и не соображая, я на четвереньках выбралась из кустов, огляделась и плашмя упала на землю. Я была мокрой и грязной, как бродяга со стажем. Ногтями я словно рыла землю. От меня воняло псиной и первобытным страхом — острые запахи будут преследовать меня еще пару часов, прежде чем оборотень окончательно уступит место человеку. Но я успела, и будет время послушать, что здесь творилось по версии примчавшихся полицейских.

Остатками звериного слуха я ловила шаги группы людей. От одного из них, насколько я помню, ничем не должно пахнуть.

— Анна! Анна! Э-гей! Анна!

Я обессиленно улыбнулась и закрыла глаза.