Глава 43

— Вы записаны? — спрашивал меня дежурный на проходной. — На вас оформляли пропуск?

— Нет. Просто позвоните Вячеславу Владимировичу.

— Девушка, — потряс он головой как индюк. — Это СИЗО. Не музей, не танцевальный зал. Здесь нельзя просто пойти куда вам хочется.

Твою мать!

— Вам что трудно снять трубку? Скажите ему: Анастасия Ланц.

Он поджал губы, отчего ещё больше стал похож на индюка. Сдёрнул с рычага трубку аппарата внутренней связи. Представился. Нехотя произнёс моё имя и… изменился в лице.

Трубку он положил аккуратно, словно боялся, что она взорвётся у него в руках.

Кивнул охраннику:

— Проводи её к Оболенскому.

Я думала воспоминания о проведённых здесь днях скуют меня стальными обручами: ни вздохнуть, ни выдохнуть. Но, наверное, я была слишком зла, чтобы отвлекаться на другие чувства.

После всех переходов, лестниц и формальностей, я шагнула в кабинет начальника СИЗО и остановилась на пороге. Оболенский в кителе — зрелище не для слабонервных. Строгий, подтянутый, аккуратно подстриженный и даже побритый он был похож на кого угодно, только не на того урода, которого я знала. И всё же это был Урод.

Он поднялся мне навстречу:

— Неожиданно.

— Я дала тебе, что хотел, но ты всё равно его избил.

Он мерил меня взглядом, словно ждал, что тишина, как вакуум, вытянет с меня и другие слова, заставит продолжать, сказать что-нибудь ещё. Но я молчала.

— Нет, — усмехнулся он. — Ты не дала. Я сам взял. А так мы не договаривались.

— Мы ни о чём не договаривались! Но ты сказал, что не тронешь Захара!

— Я его и не трогал, — поднял он руки, словно давая понять: к Захару они не прикасались.

— Врёшь! — шагнула я к Уроду. — Кто бы его ни избил, это сделали по твоей указке.

— Вру, — склонил он голову набок, рассматривая меня как диковинную зверушку. — Но, видишь ли, Блондиночка, если бы я этого не сделал, ты бы не поверила в серьёзность моих намерений. А я не хочу, чтобы ты во мне сомневалась. Я хочу, чтобы ни одна мысль, будто ты можешь делать, что тебе вздумается, не закралась в твою светлую головку, — подошёл он вплотную, обдав запахом одеколона, табака и безнадёжности. — Ни одна, — шепнул он мне на ухо. И довольно заурчал: — Ты в платье. Как разумно.

— Правда? — усмехнулась я и начала расстёгивать пуговицы с верхней.

— Тихо, тихо, тихо, — остановил он мои руки.

Обогнул. Запер дверь изнутри. Китель, сверкнув погонами, повис на спинке стула. А Урод снова подошёл вплотную.

— Вот теперь можешь раздеваться.

— Сначала пообещай, что ты больше его не тронешь.

— А надо ли? Что мне стоит нарушить своё обещание? Но если ты хочешь: обещаю.

Платье упало на пол. Я достала из лифчика и протянула ему презерватив:

— И вот ещё что.

Он взял упаковку двумя пальцами, усмехнулся:

— Видишь ли, Блондиночка. Со вчерашнего дня предложение немного устарело. Теперь новые условия.

— Какие?

— Как давно у тебя были месячные?

— Тебя не касается.

— Теперь касается, — бросил он презерватив в мусорную корзину. — Я хочу ребёнка.

— Что? — отшатнулась я, не веря своим ушам. — Нет.

— Конечно, да, моя девочка. Да. И это будет мой ребёнок, — он расстегнул брюки, увлекая за собой на старый кожаный диван, подтянул меня на себя. — Мой. Наш. Твой и мой, — вёл он пальцем по груди, по линии кружев, потом просунул руки, чтобы расстегнуть застёжку. Приподнял в руках грудь, большими пальцами поглаживая соски. — Я позабочусь о вас обоих.

«Он говорит обо мне и ребёнке или о сиськах?» — подумала я, и весь ужас сказанных им слов дошёл до меня не сразу.

Его губы ласкали грудь, его пальцы ласкали между ног — он был нежен как никогда, а я хватала ртом воздух, словно была немой от природы и не могла произнести ни слова.